Люси села в кресло водителя, я занял пассажирское сиденье, а между нами сел Дракула. Она выехала с аэродрома, остатки которого полыхали у нас за спиной.
Я не мог удержаться и оглянулся, посмотрев на развеселый бардак, который мы тут устроили, и не без удовольствия. Представьте себе, наш маленький отряд уничтожил целый аэродром. Пусть небольшой аэродром, но все же. Ребятки в Лондоне определенно вынуждены будут воздать мне должное уважение после такого подвига.
Дракула внимательно рассматривал Люси, как будто она была каким-то редким в ботанике видом растения, который он только что открыл — и это было недалеко от истины.
«Неужели все современные женщины такие, как вы?», спросил он ее. «Или вы исключение, достойное подражания, как Екатерина Великая?»
«Вы читали о ней?», спросила Люси.
«Мы с ней были…» Дракула сделал паузу. «У нас с ней были дружеские отношения. Она была внушающей уважение и восхищение женщиной, во всех отношениях. Как, очевидно, и вы».
Люси не могла скрыть своего восторга от такой высокой его оценки, а я не мог сдержать ревность, которую почувствовал в этот момент. Мы не стали возвращаться в гараж, но прокатались всю ночь, к моему большому сожалению, так как мне не терпелось осмотреть мотоциклы в салоне. Я питаю особое пристрастие к этому виду транспорта. Но нам нужно было оказаться как можно дальше от места нашего партизанского рейда.
Дракула ехал молча, читая книгу. У него, должно быть, было феноменальное зрение, так как лампочки на приборной панели едва давали какой-то свет, по крайней мере для того, чтобы можно было читать. Я углубился в собственные размышления, вернувшись к своему прежнему решению отыскать способ повлиять на Люси в отношении моих чувств к ней, обратив на себя ее внимание.
Ведь мы же идеально подходим друг другу.
Какими бы уставшими ни были диверсанты, остаточные явления от возбуждения после спасения от гибели делали утро после каждой акции периодом бессонницы, так как партизаны настолько переполнены этой остаточной энергией, что все равно не в состоянии уснуть.
Что касается Люсиль и Харкера, то они, если и не сблизились вновь, то, по крайней мере, достигли эмоционального равновесия. Его вожделения удалось обуздать, сдерживая его на некотором расстоянии, и из сострадания она пошла на ответные уступки, относясь к нему, как к брату. По крайней мере, так она считала до этого момента. Но нет, этот британчик был туп, как пробка.
По дороге к следующему убежищу отряда Харкер улучил момент, когда они заправлялись, и отвел ее в сторону. Он был в пылу страсти и сказал ей, что, как ему показалось, Люсиль никогда не была так прекрасна, как тогда, когда ее волосы были безумно перепутаны, лицо испачкано пятнами пороха, а глаза горели яростным гневом, и она поливала врага градом пуль из своего длинноствольного Люгера. Она могла ответить ему лишь вздохом, и он до конца поездки больше уже ничего не говорил.
Следующей ночью, когда он строчил что-то в своем проклятом дневнике этими своими куриными иероглифами, которые называл стенографией, Люсиль услышала, как он сказал вслух (как он это обычно делал, когда что-то записывал в дневник): «Она истинная девушка и только усиливается, меняясь в лучшую сторону, под давлением трудностей, способных уничтожить натуру более слабую».
Тем не менее, он соблюдал границы, установленные Люсиль, относительно избежания физических контактов. Когда они прибыли в это новое свое убежище, Харкер попытался поздравить ее с успехом на аэродроме, слегка ее обняв: «Молодец! Ах, честно скажу, это было великолепно», заявил он.
Люсиль тут же отстранилась, и англичанин, почувствовав себя неловко, виновато взглянул на нее, и из-за этого его щенячьего взгляда Люсиль испытала укол вины. И разозлилась на себя, даже больше, чем на Харкера.
Она думала, что их отношения, наконец, обрели оптимальный рабочий характер, удовлетворявший их обоих и свободный от каких-либо эмоциональных проблем. Они были уже взрослыми людьми и должны были жить и поступать как взрослые. Она думала, что этот вопрос был решен раз и навсегда. Но англичанин был тупым и непонятливым щенком.
В общем и целом, они, вшестером, составляли теперь единую грозную команду и создавали немало трудностей противнику, что доставляло всем радость. Единственной тенью, нависавшей над их борьбой, были сообщения для Харкера, прикреплявшиеся к грузам, сбрасывавшимся с воздуха. На другом конце связи сидел приятель англичанина, который отправлял ему записки (зашифрованные, конечно). Сообщения с родины, в основном касавшиеся немецких бомбардировок родной страны, и иногда в них упоминались общие знакомые, погибшие при бомбежках или в “настоящих сражениях”.