Но теперь она не видела ничего ни там, ни там. Лишь черный комок неопределенной формы. Она подумала, что ошибка заключалась в ее технике и попыталась расслабиться, чтобы разум ее открылся всем сферам вокруг нее.
Она выплеснула чаинки и налила себе еще чашку чая и стала на этот раз медленно его пить, чтобы внешняя суета не мешала чувствительности, которая была ей необходима для толкования. Люсиль осторожно начала читать, начиная с настоящего, текущего положения, следуя от ручки и двигаясь вниз по спирали узора, по часовой стрелке. И снова она не увидела ничего, кроме темного комка чаинок, сбившихся с одной стороны чашки. Она сосредоточилась на этом скоплении влажных листьев. Ничего.
Люсиль попыталась вспомнить, чему ее учила ирландская ведьма — крошечная беззубая женщина с таким сильным акцентом, что Люсиль приходилось просить ее повторять сказанное три-четыре раза. Что же она упустила в ее обучении?
Она попробовала еще раз. Ренфилд теперь смотрел на нее, и она отвернулась от него. Люсиль всегда старалась не демонстрировать публично свои способности, зная, что может столкнуться либо с насмешками, либо со страхом.
Налив себе еще одну чашку, и вылив на этот раз чай в блюдце, так как выпить еще больше означало лишь то, что ей придется часто бегать в туалет, она сосредоточилась на результатах. И вновь она увидела лишь бесформенную массу, пусть и в другом направлении — от ручки, но все равно не поддающуюся толкованию. По крайней мере, для нее.
И тут она спохватилась. При каждой новой попытке толкования скопление чаинок находилось на разных сторонах чашки. Могло ли это что-нибудь означать? Как жаль, что ей не удалось поучиться подольше у своей наставницы. Но ведьма также читала курс Таро, и Люсиль тогда торопилась изучить карты, чтобы предсказать будущее своих отношений с одним английским оперным баритоном.
Что же именно она упустила? И тут внезапно ее осенило. При каждом новом толковании собрание чаинок находилось на восточной стороне чашки, независимо от того, как сидела Люсиль. Она подошла к восточной стороне крыши и выглянула наружу, в ночной мрак.
Перед ней раскинулся небольшой городок, казавшийся таким тихим и мирным. Единственное, что напоминало тут о войне, это были плотные шторы — светомаскировка, превратившая окна в светившиеся по контуру узкие полоски вокруг квадратов и прямоугольников. Она подумала о том, как за такими окнами люди могут жить своей обычной, будничной жизнью.
Она не была настолько наивной, чтобы думать, что они не в курсе о смертях и разрушениях вокруг себя, подбирающихся и к ним. Но она позавидовала их недолговременному покою в кругу семьи и друзей, их упорядоченной, довольной жизни. Ей так хотелось пусть даже короткой передышки от вечного напряжения и убийств.
Погруженная в чувство жалости к себе (а это бывало с ней редко), она увидела вдруг, как целый район города внезапно стал абсолютно темным.
Случайное везение, предчувствие. У Яноша была любимая фраза: «Случайность и везение — только на них я и полагаюсь». Это была его постоянная присказка на счастье. Люсиль в это не верила. В условиях войны нет, это не годилось.
Но факт был налицо: если бы она не поругалась с Харкером, если бы ей не надоели эти вечные споры братцев Марксов, если бы она не отвернулась от Ренфилда, если бы она не решила погадать на чаинках именно в эту самую ночь, если бы она не встала сейчас здесь, мечтая о жизни, которой у нее не было…
Интуитивное, случайное важное открытие. Может, ее любимый Янош был не так уж и далек от истины.
Свет вдруг снова загорелся. В небольшом микрорайоне города, всего в четырех или пяти кварталах, неподалеку от того места, откуда она сверху смотрела на городок. Может, просто электричество отключилось в результате аварии?
Но затем вдруг стал темным еще один микрорайон. Рядом с предыдущим, должно быть, примерно в шести других кварталах. Она тревожно вгляделась в этот большой черный квадрат, пока его приглушенные огни вновь не зажглись. А затем в еще одной части городских зданий погас свет, и снова рядом с предыдущей зоной отключения, на этот раз ближе к ним, всего в трех кварталах от того места, где они скрывались.
Вот это последнее обстоятельство окончательно превратило ее любопытство в тревогу.