МАЙОР Р.: Вы расскажете мне, с кем вы сотрудничаете.
Ефрейтору Ш. приказано снять брезент в углу камеры для допросов. Под ним труп, сильно обгоревший. И хотя останки обуглены, по ним хорошо заметно, что горло у погибшего разорвано, как будто каким-то животным. (Писарю после этого пришлось ненадолго отлучиться в уборную).
ДОПРАШИВАЕМЫЙ:
Командир кивает ефрейтору Ш. Небольшой гвоздь (30 миллиметров) вставляется между средними костяшками первого пальца левой руки допрашиваемого. Он отвечает криком, но разобрать в нем что-либо невозможно.
МАЙОР Р.: Имя. Одно только имя.
ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Р.М.Ренфилд, сержант, Королевские инженерные войска.
Майор Р. кивает еще раз. Вставляется второй гвоздь, закрепляемый аналогичным образом, но на этот раз на втором пальце той же руки.
ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Меня не уничтожить сантиметр за сантиметром! Я вытерплю всё, за Господина и Хозяина моего!
Услышав приказ обыскать все этажи здания, я побежал по коридору, отчаянно дергая каждую дверь. Я вел себя прямо как крыса, угодившая в ловушку и лихорадочно ищущая выход из опаснейшей ситуации. И справа, и слева, все двери во все кабинеты и комнаты были заперты. Я пожалел о том, что не уделил должного внимания курсу взлома замков в поместье Болье, но так уж получилось, что в тот день у меня было жуткое постпраздничное похмелье после победы в крикете.
Я подумал было разбить стекло одной из дверей, но вскоре отказался от этой идеи; разбив стекло, я на 100 процентов выдал бы себя тем, кто обыскивал помещения, как это случилось и у меня на входе в здание.
Наконец, одна из дверей поддалась моим паническим толчкам. Войдя туда, я сразу же понял по резкому неприятному запаху, что нахожусь в уборной. Вскоре я сообразил, что это был даже не мужской туалет: об этом говорило отсутствие писсуаров и наличие изящного ротангового диванчика, выкрашенного в белый цвет с выцветшими розовыми подушками. Кабинки были выкрашены желтой, облезшей от давности краской, а когда-то белые восьмиугольные плитки, которыми был выложен пол, были битыми во множестве мест, и каждая неправильной формы трещина в них была черной от многолетней грязи. Воздух был насыщен сырой влагой и благоухал мускусом сигаретных окурков и тошнотворно-сладким запахом духов.
В отчаянии я стал повсюду, где только можно, искать какое-нибудь место, где можно было спрятаться. Но ничего такого там не оказалось — ни вентиляционного отверстия, ни какого-нибудь технического подпола. Одинокое окошко находилось весьма высоко от пола и было явно слишком маленьким, чтобы я мог в него пролезть.
По виду оно было таким, будто его не открывали со времен Наполеона. Местечко это было плотно закупорено, как герметичная подводная лодка, что, вероятно, было связано с запахом.
Я прижался спиной к двери и услышал, как дребезжат дверные ручки и трясутся двери в коридоре — точно так же, как делал это я, войдя сюда. Я выглянул в коридор и увидел одного-единственного солдата, один за другим проверяющего офисы.
Эта нацистская сволочь вскоре обнаружит то же самое, что и я. Что открывается здесь только одна дверь. Та самая, за которой притаился я. До обнаружения у меня оставались считанные секунды. Биение моего собственного сердца и кровь, стучавшая у меня в висках, были похожи на удары молота, они казались мне такими громкими, что я был уверен, что их слышно даже моему преследователю.
Отставив в сторону свой Томпсон — даже один выстрел из пулемета поставит на уши все здание — я вытащил пистолет Welrod.32-го калибра с глушителем, который был у меня при себе большую часть всей южной кампании. Тогда мне не пришлось им часто пользоваться, я выстрелил из него лишь несколько раз. Он не отличался большой точностью стрельбы, но ведь туалет был крошечной каморкой. Это будет убийством с близкого расстояния. И слава Богу, так как стрелок из пистолета из меня ужасный, я не способен попасть в задницу слону, даже если бы держал его за хвост.