Рейкель осмотрел профессора чуть более тщательно.
«Вы голландец?» Это было скорее утверждение, чем вопрос.
«Да», ответил Ван Хельсинг. «Я женился на местной женщине и здесь обосновался».
«Врач?», спросил Рейкель. «Ваша специализация?»
«У меня есть определенный медицинский опыт за спиной, но в основном в качестве академического интереса. У меня докторские степени в области философии, антропологии, языков и в некоторых других областях. И тем не менее, я оказываю общую клиническую медицинскую помощь местным жителям».
«Образованный человек». Рейкель повернулся к Лобенхофферу. «Капитан, вас переводят, вам приказано отбыть к генералу Шуберту в Одиннадцатую армию».
«В Одиннадцатую…?» Лобенхоффер не смог сдержать своего шока. «Бессарабия… Воевать против Советов…?»
«Да», сказал Рейкель, кивнув головой. «И немедленно».
Лобенхоффер застыл на месте, как вкопанный, просчитывая в уме свое будущее. Цифры оказались не в его пользу.
«Нет нужды мешкать», подтолкнул Рейкель упиравшегося героя поневоле.
«Но разве я вам не нужен… проинформировать вас о регионе, о местных условиях, состоянии дел с нашими операциями против сопротивления, о моем понимании ситуации…» Лобенхоффер плыл против течения, пытаясь ухватиться за какой-нибудь спасательный круг. Но Рейкель оттолкнул его, сбросив его в воду.
«Я уже проинформирован. Я прочитал ваши отчеты. Идите».
Последнее слово было произнесено как самый мягкий и в то же время самый строгий и решительный приказ, с которым когда-либо сталкивался Ван Хельсинг.
Лобенхоффер громко щелкнул каблуками, отдал честь и вышел, как человек, отправляющийся на гильотину, что было недалеко от истины. Ходили слухи, что русские собрали многомиллионную армию на советской линии фронта, готовясь к неизбежному немецкому вторжению. Пакт о ненападении был ничем иным, как тактикой затяжек и проволочек с обеих сторон, которые тем временем собирали людей и готовили технику к тому, что неизбежно должно было стать кровавой бойней.
Ван Хельсинг услышал удаляющиеся шаги капитана, спускавшегося по ступеням лестницы, а затем чихающий мотор его штатной машины и стучащий шум двигателя, когда тот уехал навстречу своей мрачной судьбе.
Рейкель повернулся к оставшимся.
«Как я уже сказал, я проинформирован о гнусных действиях террористов в вашем регионе». Он осмотрел каждого, пока говорил это: «Никто из вас, конечно, ничего не знает об этих действиях сопротивления».
«Нам ничего неизвестно», заявил мэр Мурешану. «Мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы их остановить. Но…»
Мэр пожал плечами, и этот его жест был самым европейским. Он красноречивее всего говорил о многом.
«Всё», подтвердил генерал Сучиу.
«А зачем вам делать что-то еще?» Губы Рейкеля сложились в нечто отдаленно похожее, как показалось Ван Хельсингу, на улыбку. Рейкель положил обе руки за спину и закинул голову вверх.
«Позвольте мне разъяснить вам мои взгляды на войну», начал Рейкель. Ван Хельсинг узнал позу человека, собирающегося прочитать им лекцию, которую он раньше уже читал и другим. «Они отличаются от той теории войны, которую преподают в наших военных академиях. От благородства на поле боя. От этого самого пресловутого кодекса благородного солдата. Я учился в Гейдельберге и слышал всю эту романтическую философию войны и впитал ее в себя, как и любой молоденький курсант.
Но затем я испытал эти теории на практике. В Варшаве. И они потерпели полный крах. Да, они полностью провалились».
Рейкель подошел к открытой арке и, небрежно махнув рукой, дал какой-то сигнал своим людям внизу. Он продолжил говорить тем, кто находился в зале, стоя к ним спиной, и настолько тихими были его слова, что собравшимся приходилось напрягать слух, чтобы их разобрать, а священник даже выступил вперед и приложил руку к уху.
«Польша в корне изменила мое мнение об этих теориях. Я понял, что это все концепции прошлого, девятнадцатого века, которым суждено умереть на современном театре военных действий. То, как я пришел к этому пересмотру своих взглядов, для вас значения не имеет. Важна сама идея».
На площади раздался какой-то шум и волнение. Протестующие крики, звуки драки, вопли и вой от страха. Ван Хельсинг вынужден был сдержаться, чтобы не броситься вперед и не посмотреть, в чем дело. Ему было видно, что и другие члены городского совета также боролись с этим искушением.
Рейкель повернулся к ним лицом.
«Тотальная война. Невозможно выиграть, если вы будете притворяться, что война — это не что иное, как бойня. Тот, кто убивает больше всех — побеждает. Никаких оговорок и предостережений. Никакой пощады. Неожиданно и безжалостно. Понимаете?»