Она поставила тарелку на низенький стол, стоявший в центре между тремя большими вольтеровскими креслами с подголовниками и кожаной кушеткой. Усевшись на нее, она чуть надкусила свой бутерброд, наблюдая за тем, как Дракула сел в одно из кресел и стал пролистывать что-то по анатомии. Ее отец тоже сел и посмотрел на вампира, как на дикую собаку.
«Вина?», предложила Люсиль. «Есть курица, ветчина, отличный сыр из Люксембурга, местный белый чеддер».
«Я не ем, спасибо», отмахнулся от ее предложения Дракула.
Она увидела, что отец посмотрел на пол, и наклонилась, подобрав с ковра лепесток борца. Увидев это и нахмурившись, он перевел взгляд на Люсиль и, похоже, уже приготовился задать вопрос. Она намеренно прервала возможные расспросы.
«Вина, папа?»
Она налила ему бокал, пока он делал себе бутерброд, задумавшись о чем-то, с отсутствующим видом. Люсиль наблюдала за ними обоими, не зная, чего именно она от них ожидала. Может быть, объяснения того, что произошло между ними тогда, сравнения легенды с реальными событиями, какого-то раскрытия истины, скрывавшейся за мифами и легендами.
Вместо этого произошло выяснение того, что произошло за то время, пока Дракула «отсутствовал». «Спал», по словам ее отца.
Профессор начал с бурской войны, продолжил испано-американской войной и закончил распадом Османской империи, что весьма порадовало бывшего князя Валахии.
Люсиль прервала его, коротко рассказав о теории социального дарвинизма и распространении демократии.
«Массы сами управляют собой», Дракула покачал головой. «Долго это не продлится. Массы это толпа, а она невежественна».
«Но мы просвещаем массы», возразила Люсиль.
«Просвещение не делает человека умным», сказал Дракула. «Невежество, намеренное невежество и умственная лень — вот характерные черты масс. Им нужны вожди.
Они жаждут лидерства и ничего не делают без вождей, объединившись путем общественного консенсуса».
Ван Хельсинг воспользовался этим моментом, чтобы описать процесс широкого распространения массового промышленного производства и его влияние на Европу и Соединенные Штаты. Он рассказал об изменениях, которые внес в общество автомобиль, о больших перспективах летательных аппаратов тяжелее воздуха.
Дракула, похоже, больше всего был поражен телеграфом и телефоном, особенно трансатлантическим кабелем — что можно говорить с другими людьми, находящимися на расстоянии сотен, если не тысяч километров, почти мгновенно.
В разговор вмешалась Люсиль, начавшая восторгаться потенциалом кино и радио; после чего она перешла к восторженным потокам похвал в адрес фонографа и звукозаписи.
Она вскочила было с места, чтобы это продемонстрировать, но отец остановил ее жестом руки.
«Это всё несерьезно», сказал Ван Хельсинг. «В другой раз».
И в своем профессорском стиле отец пустился в изложение обстоятельств Великой войны: газовые атаки, пулеметы, артиллерия, танки, хищные подводные лодки, миллионы погибших, почти семьсот тысяч трупов только при Вердене, вступление в войну Соединенных Штатов, изменившее соотношение сил, что привело к тяжелому, ненадежному и в конечном итоге не принесшему ожидаемых результатов миру.
Дракула слушал жадно, с любопытством, увлеченно, задавая острые вопросы.
Он выслушал описание русской революции, но отверг ее социалистические цели с еще большей горячностью, чем свое же собственное мнение о демократии: «Русские поклоняются своим царям, как иконам», сказал он. «Их тянет к безжалостному, сильному вождю, как пчелы не могут обойтись без матки».
«Еще один действующий биологический императив?» Люсиль улыбнулась, стремясь снизить едкость своего замечания.
Ее отец восторженно воспел Эйнштейна и попытался объяснить открытия этого гения, но Дракула явно запутался в глубинных философских сложностях, как в темном лесу. В конце концов он попросил прекратить обсуждение. «Всё это слишком мудрено для моего средневекового ума. Вы должны дать мне какие-нибудь книги для восполнения моих пробелов».
Ван Хельсинг согласился с ним и перешел к мировой депрессии, к тому, как Германия восстала из пепла Первой Мировой войны, к Гитлеру и его экспансионизму, к другим фашистским движениям, в Испании, Италии, и одновременно к быстрому проникновению японского империализма в Китай.
«Война. Война снова и снова. Человечество не меняется», размышлял вампир. «Эффективность его военных машин — может быть, но основной инстинкт убивать друг друга по причинам большим или малым никогда не перестает меня удивлять».