В девять часов утра король и дофин поднялись, как обычно, в покои королевы и принцесс, чтобы позавтракать. Они провели там последний час все вместе, но на глазах у муниципалов, под надзором еще более бдительным, чем когда-либо прежде. Через час им пришлось расстаться, и, поскольку они делали вид, что ни о чем не осведомлены, им пришлось, расставаясь, скрывать свои чувства.
Однако юный принц, который и в самом деле ничего не знал, принялся настаивать, чтобы отец сыграл с ним, как обычно, в сиамские кегли, и не хотел играть в волан, как предлагала ему сестра. Несмотря на тревожную ситуацию, король уступил желанию сына. Но дофин, то ли по невезению, то ли по неумелости, проигрывал в тот день все партии и никак не мог подняться в счете выше числа шестнадцать.
— По правде, — с досадой сказал он, — каждый раз, дойдя в счете до числа шестнадцать, я уже уверен, что проиграю партию. Число шестнадцать приносит мне несчастье!
Король промолчал, но слова сына поразили его, словно дурное предзнаменование.
В одиннадцать часов, в то время как король занимался с дофином чтением, в его комнату вошли два муниципала и объявили, что они пришли за юным Луи, чтобы отвести его к матери. Король осведомился о причинах этой новой разлуки, которой, по-видимому, его намеревались подвергнуть.
— Это приказ Коммуны, — только и сказали в ответ комиссары.
Король нежно поцеловал сына и поручил Клери отвести его к королеве; вернувшись, Клери уверил Людовика XVI, что оставил ребенка в объятиях матери, и это явно успокоило короля.
В эту минуту один из комиссаров объявил королю, что новый мэр Парижа, Шамбон, находится в совете и желает поговорить с узником.
— Чего он от меня хочет? — спросил король.
В ответ муниципал пожал плечами, что означало: «Этого я не знаю».
Король некоторое время ходил широкими шагами по комнате, а затем опустился в кресло, стоявшее у изголовья кровати; дверь была приоткрыта; муниципал вместе с Клери находились в передней. Из комнаты короля не доносилось никакого шума, даже звука шагов. Муниципала встревожила эта тишина; он осторожно вошел в комнату и увидел, что узник сидит, уронив голову на ладони.
На шум, который он произвел, король поднял голову.
— Что вам от меня угодно? — с раздражением спросил он.
— Я опасался, — ответил муниципал, — как бы вам не стало плохо.
— Весьма признателен вам, — произнес король, — но вы должны понять, сударь, что сама манера, с какой у меня отняли моего сына, причинила мне сильную боль.
Муниципал ничего не ответил и, пятясь, удалился.
Мэр появился только в час дня. Его сопровождали Шометт, прокурор Коммуны, а также Куломбо, ее секретарь, несколько муниципальных чиновников и Сантер, командующий национальной гвардией.
— Сударь, — обратился к королю мэр, — я пришел за вами, чтобы в соответствии с указом, который зачитает вам сейчас секретарь Коммуны, сопроводить вас в Конвент.
Секретарь Коммуны развернул бумагу и прочитал:
«Людовик Капет предстанет перед судом Национального конвента…»
Король прервал секретаря словами:
— Капет — не мое имя, это имя одного из моих предков. Я предпочел бы, господа, — добавил он, — чтобы комиссары соблаговолили оставить мне моего сына на два часа, которые я провел в ожидании вашего визита; впрочем, такое обхождение со мной является продолжением того обращения, которое я терплю здесь на протяжении четырех месяцев; я последую за вами, но не для того, чтобы подчиниться Конвенту, а потому, что сила в руках моих недругов.
Затем он повернулся к Клери, который подал ему редингот и шляпу; первым вышел мэр Парижа, потом король, а за ними последовали Шометт, Куломбо и муниципальные чиновники.
У дверей башни король сел в карету мэра; окна в ней были опущены, и взгляды любопытных могли проникать внутрь; шум кареты, покатившейся по двору, донесся до слуха королевы и принцесс, дав знать их сердцам, что король уехал; увидеть его отъезд им мешали дубовые навесы на окне.
Услышав этот шум, они опустились на колени возле окна: королева, прижавшись лбом к стене и словно ища в ней опору для своего разбитого тела, а обе принцессы, обладавшие большей силой — одна благодаря своей вере, другая благодаря своей молодости, — молились подле нее.
Когда настал час обеда, всех трех женщин застали за той же молитвой и на том же месте, и, хотя они просили оставить их в таком положении, их заставили спуститься, как обычно, в покои короля, чтобы пообедать, и заверили, что им будет позволено дожидаться там возвращения короля.