Король заявляет, что не имеет о нем никакого понятия.
Пачка из пяти документов, обнаруженных в портфеле Септёя. Два из них являются бонами, которые подписаны Людовиком и на обороте которых имеются расписки Боньера, а прочие — письмами того же Боньера.
Король заявляет, что не имеет о них никакого понятия.
Пачка из восьми расходных ордеров на имя Рошфора, подписанных Людовиком.
Король заявляет, что не имеет о них никакого понятия.
Письмо Лапорта, без подписи.
Король заявляет, что не имеет о нем никакого понятия.
Два документа, относящиеся к дарениям в пользу г-жи Полиньяк и г-на Ла Вогийона.
Король заявляет, что не имеет о них никакого понятия.
Письмо, подписанное братьями короля.
Король заявляет, что не признает ни почерка письма, ни стоящих на нем подписей.
Письмо Тулонжона братьям короля.
Король заявляет, что не имеет о нем никакого понятия.
Пачка документов, относящихся к деятельности Шуазёль-Гуфье в Константинополе.
Письмо Людовика епископу Клермонскому.
Копия платежной ведомости королевской гвардии, подписанной Денье.
Список сумм, выплаченных Жиллю.
Документ, относящийся к военным пенсиям.
Письмо Дюфрен Сен-Леона.
Брошюра против якобинцев.
Король заявляет, что не имеет никакого понятия ни об одном из предъявленных ему документов.
После этого председатель произносит:
— Людовик! Конвент разрешает вам удалиться.
При этих словах король тотчас покинул зал заседаний Национального конвента и перешел в зал, носивший название совещательного; и там, ощутив сосущее чувство неукротимого аппетита, который был выражением одной из главных потребностей его организма, он попросил дать ему кусок хлеба; его просьбу исполнили.
Десятого августа королю еще предлагают целый обед; 11 декабря ему приносят лишь кусок хлеба.
Некоторое время спустя Конвент постановил, что командующий национальной гвардией Парижа должен немедленно препроводить Людовика Капета в Тампль.
Король прибыл туда в шесть часов вечера. Во время его отсутствия узники пребывали в тревоге, которую трудно описать. Королева испробовала все возможное, пытаясь узнать у муниципалов, что стало с королем. Впервые она удостоила задавать им вопросы; но, при всей ее настойчивости, она ничего не добилась от этих людей: либо они сами ничего не знали, либо не желали ей ничего говорить.
Первой заботой короля по прибытии в Тампль была его семья: он попросил, чтобы его провели к ней; ему ответили, что никаких приказаний на этот счет не было. Он начал настаивать, чтобы ее хотя бы известили о его возвращении, и это было ему обещано; затем он попросил подать ему ужин в половине девятого и погрузился в свое обычное чтение, как будто не обращая никакого внимания на окружавших его четырех муниципалов.
Король все еще надеялся отужинать со своей семьей и до восьми тщетно ждал. Затем он начал настаивать снова, однако и на сей раз это оказалось бесполезно.
— Но хотя бы будет позволено моему сыну, — спросил король, — провести ночь в этой комнате, ведь его кровать и его вещи здесь?
Ответом по-прежнему было молчание; и тогда, видя, что никакой надежды на воссоединение сына и отца больше нет, Клери передал муниципалам все, что было необходимо для того, чтобы уложить юного принца спать.
Вечером, когда Клери раздевал короля, тот воскликнул:
— Ах, Клери, я никак не мог ожидать всех тех вопросов, какие были мне заданы!
Затем он лег и то ли уснул с полной безмятежностью, то ли сделал вид, что уснул.
Однако с другими узниками все обстояло иначе. Крайняя суровость, с какой Коммуна разлучила короля с семьей, наводила на мысль об одиночной камере, куда помещали приговоренных к смертной казни или тех, кому грозил такой приговор. У дофина не было кровати; королева уступила ему свою и всю ночь провела у его изголовья, с такой мрачной скорбью глядя на спящего царственного ребенка, что принцесса Елизавета и юная принцесса не хотели покинуть ее.
Однако в дело вмешались муниципалы, заставившие обеих принцесс лечь в постель.
На другой день королева возобновила свои настояния; она просила о двух вещах: продолжать видеться с королем и получать газеты, чтобы быть в курсе судебного процесса.
Просьба была доведена до сведения общего совета Коммуны, который отказал королеве в газетах и позволил дофину и его сестре видеться с отцом, однако в этом случае им уже нельзя было бы встречаться с матерью.