М а р и я. Искуситель!
Ш т и б е р. Представь только, сколько в эту минуту писем, написанных руками — горячими как пламень, холодными как лед, молодыми, спокойными, дрожащими, потными, мягкими, нежными, тяжелыми и легкими — путешествуют по свету в каретах, по железной дороге, по морю и даже у голубей под крылом? Их ждут или боятся, прячут или сжигают, комкают или целуют. Мария, ведь это целая вселенная! А в письмах столько всего понаписано!
М а р и я. Погоди, я теряю рассудок.
Ш т и б е р. Как будто крадешь право первой ночи у феодала.
М а р и я. Девушки взамен получают свадебные наряды. А что получит жена асессора?
Ш т и б е р. Назови цену!
М а р и я. Шестьсот в год — это по два талера за каждый рабочий день.
Ш т и б е р. Значит, один талер за ночь. (Засовывает талер ей в вырез платья.)
М а р и я. Иди скорее! (Убегает в соседнюю комнату, на ходу расстегивая фартук.)
Ш т и б е р. Счастливый день! Шесть сотен в год и четыре месяца сроку! (Считает.) Ну что же, это…
М а р и я (выбрасывает из соседней комнаты различные детали туалета). Где же ты?
Ш т и б е р. Это двести талеров за целый заговор!
М а р и я. Не заставляй себя ждать.
Ш т и б е р. Он положил меня на обе лопатки!
М а р и я появляется в дверях. Она в нижнем белье.
Сейчас!
Начинает раздеваться.
Двести талеров! У Хинкельдея на меня нашло какое-то затмение. Ну да ладно! Отныне борьба не на жизнь, а на смерть, господин Хинкельдей! Мария, иди сюда!
Музыка.
Кабинет Штибера. С л у г а, Ш т и б е р.
Ш т и б е р. Скверна проникает нынче в Пруссию двумя путями. Сифилис — из Парижа, плохая погода — из Лондона. А семена бунта и из Парижа и из Лондона. Первые шаги удались. Связные, наблюдатели, курьеры взяли в кольцо бунтовщиков. Моими руками открываются двери в лондонском Бишофсгейте, мои глаза в тайных парижских клубах, мои уши слышат шепот заговорщиков, мои собачки чуют добычу, мои пчелки летают по всему свету.
С л у г а. Господин асессор, вас ждут!
Входит К а м е р д и н е р.
Ш т и б е р. Камердинер наследного принца! Да еще в ливрее! У меня в кабинете! Разве я вам не запретил здесь появляться?
К а м е р д и н е р. Так точно, запретили. Но дело срочное. Два письма, господин советник.
С л у г а. Господа Грейф и Гольдхейм явились для доклада.
Ш т и б е р (камердинеру). В шкаф! (Открывает один из шкафов и вталкивает туда камердинера.)
К а м е р д и н е р. Задыхаюсь!
Ш т и б е р. Голову поднимите повыше, вверху открыто. (Запирает шкаф и кладет в карман ключ.)
Входят Г о л ь д х е й м и Г р е й ф.
Г о л ь д х е й м (выступает вперед). Асессор Гольдхейм. Прибыл из Парижа.
Г р е й ф (выступает вперед). Лейтенант Грейф. Прибыл из Лондона. Положение без изменений. Разговоры только о великой промышленной выставке. Ее откроет королева. Из Пруссии в выставке участвуют Борзиг, Ханиель, Крупп, Сименс, Майссен, Мансфельд, Стиннес, Брокхауз и другие.
Ш т и б е р. Как насчет покушений, Грейф?
Г р е й ф. Подобные настроения имеются только в среде европейских эмигрантов-демократов.
Ш т и б е р. А наши прусские коммунисты?
Г р е й ф. Маркс поссорился с Шаппером и Виллихом.
Ш т и б е р. Маркс всегда ссорится.
Г р е й ф. Радикальный коммунист Виллих опубликовал свое сочинение. (Кладет брошюру на стол.) «Пролетарий перед грядущей революцией» (Читает.) «Повсюду поднимаются изнуренные тяжелым трудом и обремененные невзгодами люди, вечное пламя человеческого равенства просветило их дух, согрело их сердца, укрепило их силу; страшный суд близок, час настал. Грешники освещены испепеляющим светом». Маркс считает, что это театральный гром.
Ш т и б е р. Можно лишь надеяться, что эти лондонские пустобрехи не очень-то слушаются Маркса. А как в Париже?
Г о л ь д х е й м. Господин префект парижской полиции передает привет и интересуется, не могли бы мы подсунуть ему парочку красных радикалов, чтобы он их арестовал. Положение во Франции обостряется. Господин Карлейль, разумеется, в долгу не останется.
Ш т и б е р. Ах, Париж! Ваш Лондон по части заговоров ни к черту не годится. Гольдхейм, это все?
Г о л ь д х е й м. Есть еще один специалист по подделыванию чужих подписей. Его фамилия Гирш.