Ш т и б е р. А вдруг придется платить мяснику?
Г и р ш. Маркс и мясник?! Господин Шмидт, вы изволите шутить. До завтра. Нельзя, чтобы нас видели вместе. (Уходит.)
Ш т и б е р. Что ж, начало весьма неплохое. Они еще узнают Штибера. (Уходит.)
Г р е й ф. Р а б о ч и й с с ы н о м одиннадцати лет.
Р а б о ч и й. Что тебе больше всего понравилось на выставке?
С ы н. У Круппа стальной слиток — сорок две тонны. Никто в мире не мог сделать ничего подобного.
Р а б о ч и й. Да.
Он все время наблюдает за Грейфом, а Грейф за ним.
Чем это воняет? Чуешь? Прусские шпионы.
С ы н. Пойдем в пивную Баркли?
Р а б о ч и й. Нет.
С ы н. Почему ты туда не ходишь, отец? Немцы поют там теперь целыми днями. Наверно, весело.
Р а б о ч и й. Я это знаю, сынок. Напьются вина или пива, и нет больших весельчаков, чем они. Носят белые рубашки, распевают песни и гордятся, что употребляют столько мыла. Ты был еще совсем маленьким, когда мы с ними порвали.
С ы н. Тоскуешь о Германии?
Р а б о ч и й. Не тоскую, но радоваться нечему. Наши отношения ясны. Там был дан приказ о моем аресте, и я им этого не забуду.
С ы н. Ты часто думаешь о Германии?
Р а б о ч и й. Германия, о которой я думаю, — иная.
С ы н. Разве теперь они не такие, как были раньше?
Р а б о ч и й. Наверно, это мы стали другими. Когда они поют, мы стискиваем зубы, когда они беззаботны, мы становимся бдительными, когда они благоговеют, мы негодуем; мы стыдимся того, чем они гордятся; они предаются сладким грезам, а мы не спим ночей.
С ы н. Ты говоришь о Германии, словно поднимаешь тяжелый груз.
Р а б о ч и й. Ешь, ешь. Набирайся сил, чтобы ты смог снести эту ношу, когда вырастешь. Ведь от нее, сынок, тебе не избавиться никогда. (Глядя на Грейфа.) Чуть что случись — немцы всегда тут как тут. Немцы задушили революцию во Франции, немцы задавили республику в Голландии, в Греции немецкие войска поддерживали самое гнусное из всех правительств. Немецкие полицейские орудуют по всей Европе вплоть до Португалии, с помощью немецких солдат была разорена Польша, вырезано население Кракова, разграблены Венеция и Ломбардия. А у этих слезы наворачиваются на глаза, едва только речь заходит о немцах. Хотя они своими глазами видели, как была сожжена Силезия, опустошена Богемия, повержена Австрия.
С ы н. Но разве они этого хотели? Ты ведь сам учил меня различать угнетателей и угнетенных.
Р а б о ч и й. Конечно, мой мальчик, ими правит семейство капралов и шутов. Но будь у нашего народа немного меньше высокомерия, мы бы сберегли наше доброе имя и от многого избавили бы наших соседей. Кажется, я понял, чем тут воняет: берлинской помадой для волос. Ну и врежу я ему сейчас, сын мой!
Грейф убегает.
Квартира Штибера в Лондоне. Нечто среднее между чиновничьим кабинетом и гостиной с претензией на дешевую элегантность. А г е н т ы. Г о л ь д х е й м сидит за столиком, читает и пишет.
Ш т и б е р (ест). И какой только жратвы нет на свете! Спагетти, кнедлики, квас, гуляш, бифштекс.
Грейф завершил рассказ об изгнании с выставки.
Они все еще следят за нами?
Грейф молча начинает чистить куртку и шляпу.
(Ест.) Живем здесь как на острове. Как прокаженные. Что слышно о наследном принце?
Грейф отрицательно качает головой. Один из присутствующих наливает пиво, Штибер пробует и морщится.
Этим людям нечего делать в Европе.
Входит Г и р ш.
Г и р ш. Хэлло, господин Шмидт!
Ш т и б е р. Чертовски поздно, Гирш!
Г и р ш. Работа на вас меня гробит. Посмотрите на меня! Круги под глазами, руки дрожат, бессонница. (Демонстрирует содержание карманов — блокноты, записки, книги и тому подобное.) И всего за неделю занятий в учебной группе у Маркса. Да еще в перспективе экзамены у Либкнехта или у Вольфа, у кого найдется время. Есть кое-что и для вас! «Радикалист»! Красный катехизис. (Передает Штиберу брошюру в красном переплете.)
Ш т и б е р (продолжая есть). Жратва от этого лучше не станет.
Г и р ш. Англия. Двести сект и лишь один соус.