Ш т и б е р. Как это они пели в Силезии? Мошенники, дьявольское семя и что-то о петле. Убивайте сильных мира сего!
Г р е й ф. Кому нужны сильные мира сего? Вот если убить священника, публика это поймет. Или если изнасиловать свою двоюродную бабушку.
Ш т и б е р. Слышите, Гольдхейм? Учитесь у Грейфа.
Г р е й ф. В литературе тоже всегда можно найти нечто пикантное. «И с дьявольским грохотом ворваться в кельи монахинь, ха-ха-ха, а бедные дурочки лихорадочно ищут в темноте свои юбки, жалобно причитают, вопят и стенают, и вот наконец эта старая…»
Все с удивлением взирают на Грейфа.
Шиллер.
Ш т и б е р. Непостижимо. Однако, Гольдхейм, это «ха-ха-ха» было великолепно, обязательно воспользуйтесь.
Входит А г е н т.
А г е н т. Господин советник, камердинер наследного принца сообщает, что его высочество завтра посетит выставку. Художественную.
Ш т и б е р. Художественную? Английская полиция сообщала нам что-либо о художественной выставке?
А г е н т. Никак нет, господин советник.
Ш т и б е р (Агенту). А ведь знают, что за люди болтаются на художественных выставках! Доложите обо мне полицейскому префекту Лондона. И понастойчивее. Я настаиваю на встрече.
А г е н т уходит.
А вы, Гирш, впредь все ваши мысли включайте в донесения. Изготовьте тетрадь протоколов группы Маркса. Имена, подписи, материал. Ясно? Нечто существенное.
Г и р ш. Все понятно, господин Шмидт! У Маркса есть масса весьма интересных вещей, на которые никто не обращает внимания.
Все присутствующие, кроме Гирша, начинают расходиться. К кому бы Гирш ни обратился, его никто не хочет слушать.
Откуда, например, у Маркса столько боевого пыла. (Гольдхейму.) Честное слово, у него мозоли на заднице. Мы с вами наслаждаемся, нежимся на лоне природы, а он сидит в Британском музее, читает экономические книжки и насиживает мозоли.
Г о л ь д х е й м уходит.
(К другому агенту.) Дилетант удивится, а я называю это современным взглядом на вещи. Человека можно понять только через его психику.
А г е н т уходит.
(Не замечая, что его не слушают.) Нельзя, к примеру, забывать о национальных особенностях. Маркс — немец, ученый человек, настоящий ученый, но понимает, что ему никогда не стать профессором. И этого вполне достаточно, чтобы повести немецкого интеллигента на баррикады. Я вам раскрою этого Маркса страница за страницей. (Увидел, что все ушли, ищет слушателя, не найдя, обращается к публике.) А слышали, как Маркс узнал о том, что Виллих находится в связи с квартирной хозяйкой? Потрясающая история… Началось с того, что… (Смотрит на часы.) Однако уже половина. Пора на занятия. Сегодня «Гегель о государстве». Заболтался я с вами.
Перед занавесом.
Г р е й ф. Господин Гольдхейм, я в некотором недоумении. Как прусскому полицейскому подобает вести себя на художественной выставке?
Г о л ь д х е й м. Мой милый, любая акция, связанная с искусством, при ближайшем рассмотрении оказывается не такой уж страшной. Войдя на выставку, прусский полицейский должен осмотреться. Установить пути подхода к картинам, затем пути отхода. Его задача состоит из двух частей: видеть и слышать, причем вторая часть может оказаться более важной, поскольку опытный полицейский чиновник из высказываний по поводу произведений искусства может сделать вывод об отношении говорящего к его величеству. Значит, для прусского полицейского чиновника главное — не выделяться из толпы знатоков искусства.
Поэтому: походите на знатоков и критиков, насколько это возможно. Для начала рекомендую выражение задумчивости. (Показывает.) Оно особенно подходит для раздела натюрмортов. Более глубокое проникновение в существо предмета требует выражения благоговейной сосредоточенности. (Показывает.) Это для картин серьезного содержания и жанровых сцен. Или выражение жизненной силы (показывает) — для пейзажей, особенно горных, для героических сюжетов. В разделе портретов можно еще выглядеть так (показывает), в особенности в присутствии высоких особ или их портретов. Подобное выражение всегда замечается с удовольствием. Но лучше всего сделать какое-либо удачное замечание. Вроде: достоин внимания этот жизнеутверждающий портрет полковника. Сложные украшения на мундире, равно как и ордена, выполнены с большим вкусом и творческим подъемом.