(Входя.) Вижу следы побоища.
М а р и я. Это все Гирш! Порвал на мне платье и укусил. Вот сюда.
Ф л е р и. Мадам! А ваш супруг?
М а р и я. Повел сумасшедшего в тюрьму.
Ф л е р и. И в самом деле следы укуса. (Закрывает дверь.)
М а р и я. Вы замечательно говорите и по-немецки.
Ф л е р и. Я из-под Дрездена. Он так бушевал?
М а р и я. И кричал бессовестный! Орал: «Убью!»
Ф л е р и. Но ваш супруг вступился за вас?
М а р и я. Еще как! О боже! Сердце! Я падаю в обморок.
Ф л е р и. Падайте, мадам, падайте. (Подхватывает ее.)
Объятия.
З а н а в е с.
Музыка.
Н о т ъ ю н г (в кандалах).
(Показывает свои кандалы.)
(Уходит.)
Кабинет Хинкельдея. Стучит аппарат Морзе.
Ш т и б е р. Ваше превосходительство!
Х и н к е л ь д е й. Господин советник.
Ш т и б е р. После проведенной в пути ночи спешу сообщить вашему превосходительству, что через три дня в руках прусской полиции окажется некий Шерваль, он же Гирш, главный свидетель обвинения против Маркса и его единомышленников. Префект парижской полиции Калье ожидает лишь требования о выдаче. У меня все.
Х и н к е л ь д е й. Электрический телеграф передал спешное сообщение о том, что Шерваль, он же Гирш, прошлой ночью бежал из Парижа в Лондон и обосновался там в качестве агента самого Калье. У меня все.
Гольдхейм и Грейф подхватывают Штибера, чтобы он не упал.
З е к к е н д о р ф. Господин президент, хорошо бы арестовать еще кого-нибудь. Или заполучить другой материал, или другого советника уголовной полиции. Но лучше всего, если вы раздобудете себе другого обер-прокурора. (Собирается с достоинством уйти.)
Высвечивается центр сцены.
Трон, на нем к о р о л ь.
З е к к е н д о р ф. Пока не исчезла земля и небо, не исчезнет ни единая буква, ни единая запятая закона.
К о р о л ь. Подойдите-ка сюда, ближе, еще ближе.
З е к к е н д о р ф (следует королевскому приказанию). Пусть погибнут земля и небо, но право, ваше величество, право да пребудет вечно.
К о р о л ь. Приблизьтесь ко мне. Поднимитесь выше.
З е к к е н д о р ф. Я признаю только две вещи, которыми руководствуюсь в своих поступках: нравственный закон во мне и звездное небо надо мною.
К о р о л ь. А как насчет короля?
З е к к е н д о р ф. Надо мною звездное небо, во мне — нравственный закон.
К о р о л ь. Это твое последнее слово, непреклонный Зеккендорф?
З е к к е н д о р ф. Последнее, ваше величество.
К о р о л ь. Adieu, Зеккендорф. Adieu надежда!
Зеккендорф спускается вниз со ступеней трона.
З е к к е н д о р ф. Победа права есть прекраснейшая награда за мужество гражданина перед лицом короля. (Возвращается на то место, где стоял, пока его не позвал король.)
К о р о л ь. Зеккендорф, что ты там видишь?
З е к к е н д о р ф. Где?
К о р о л ь. Там.
З е к к е н д о р ф. А это, кажется, мой дорогой коллега, верховный судья Борнкессель из Дюссельдорфа.
К о р о л ь. Непреклонный человек, как ты, упрямый и, как ты, противник всяких компромиссов.
З е к к е н д о р ф. Ваше величество, более честного человека вы не сыщете во всем Дюссельдорфе.
К о р о л ь. А разве суд состоится в Дюссельдорфе?
З е к к е н д о р ф. Кажется, нет.
К о р о л ь. А может быть, где-то далеко в Померании? В Гумбиннене или даже в Мазурах? Вот видишь, а он забыл, что как раз там-то мне и нужны честные, бескомпромиссные и непреклонные судьи. Именно там. Будь здоров, Зеккендорф!