Некоторое время он уныло наблюдает, как Юстус и другие удаляются по дороге, ведущей во внешний мир, затем быстро поворачивается и торопливыми шагами направляется назад, к госпиталю.
По ту сторону решетки, на лужайке, группа во главе с Юстусом останавливается.
(Удовлетворенно.) Ну, так. Мы вышли. А теперь пусть каждый возьмется за свое дело!
З о л а. Какое дело?
Ю с т у с. Пипл, записывай!
Пипл достает из кармана авторучку и блокнот.
Во-первых, катафалк с серебряными ангелочками на крыше.
С и п к а. Его мы разыщем в городе. (Обнимает за плечи Пипла.) Мы пойдем вдвоем.
Ю с т у с. Дальше: поп. (Уперев указательный палец в Золу.) Ты раздобудешь попа!
З о л а (недовольно). За каким еще чертом нам поп?
Ю с т у с. Не задавай идиотских вопросов. Неужели ты не знаешь, что на похоронах обязательно должен присутствовать по крайней мере один поп!
П и п л (записывает). Третье…
Ю с т у с. Третье. Некролог в красивой черной рамке.
З о л а (поднимает два пальца). Я! Я его напишу.
Ю с т у с (величественно). А я, господа, я напишу потрясающую надгробную речь. На четырех страницах!
З о л а (вдруг резко оборачивается. Ошеломленно). Гром и молния!
С другой стороны лужайки появляется З е р о. Все взгляды обращаются к нему. Зеро смущенно усмехается и делает неопределенное движение рукой, словно желая сказать: «Ну вот, я пришел».
И как он только вышел?
Ю с т у с (отмахнувшись). Какое нам дело. (Поднимает руку высоко над головой.) Вперед! (Шествует впереди.)
За ним идет Зола, Сипка и Пипл и, наконец, Зеро.
Кухня в доме, где живет Нанита.
Тесное, неприглядное, заставленное помещение. Стол, заваленный овощами и остатками обеда, грязная посуда на колченогой закопченной плите, на полу — грубый коврик перед невзрачным кухонным шкафчиком.
Ч е л о в е к с т р у б к о й, уже немолодой, полный, с ленивыми, размеренными движениями, разговаривает с С и п к о й и П и п л о м, попыхивая своей длинной кривой трубкой.
З е р о, не вынимая рук из карманов, стоит у дверей, прислонившись к стене. Неподвижный и бессловесный, он стоит повесив голову и глядя в пол, всем своим видом словно подтверждая, насколько излишне его присутствие здесь. Тем не менее он внимательно прислушивается к разговору.
Ч е л о в е к с т р у б к о й. Катафалк? Не-е-ет… В нашей деревне не найдете.
С и п к а. Гм… странно. А нам сказали…
Ч е л о в е к с т р у б к о й (покачивая головой). Да, да, верно, у меня он был. Когда-то, но теперь… (Разведя руками.) Зачем мне теперь катафалк? Лошадей ведь надо кормить… А работы нет — не то что раньше…
С и п к а (усмехнувшись). …в те урожайные годы.
Ч е л о в е к с т р у б к о й (прищуривает один глаз). Вы думаете — во время войны? Бог свидетель, это не так! Покойников было — как никогда, а работы у меня становилось все меньше. Сколько было мертвых… что и говорить! И в госпиталях, и в тюрьмах, да еще… ну… как же это называется?
П и п л. В лагерях.
Ч е л о в е к с т р у б к о й (кивая головой). Да, да, вот там. (Грустно вздыхает.) Боже мой, да в последнее время трупы валялись прямо на улицах. (Беспомощно разведя руками.) Но меня не приглашали… Верите ли, меня не позвали ни разу.
С и п к а (с мягкой иронией). Действительно, меня это удивляет.
Ч е л о в е к с т р у б к о й (безнадежно махнув рукой). Ах, мир переменился. Меня уже больше ничто не удивляет. (С горестным вздохом.) Да, в мои времена воевали не так. По крайней мере к покойникам относились с уважением.
В дверях появляется Н а н и т а. Она одета очень просто. Ей, вероятно, нет еще и двадцати пяти, но усталое лицо и растрепанные, непричесанные волосы делают ее старше. Но все же следы прежней красоты еще достаточно ярки, чтобы сделать ее привлекательной.