П о л и ц е й с к и й ч и н о в н и к. Мы, правда, не имеем пока иных прямых доказательств, кроме субъективного признания госпожи, но ведь и дополнительное признание обвиняемой в убийстве своего мужа представляет, согласитесь, весьма важное обстоятельство! С вашего позволения, господин доктор: госпожа баронесса сделала это признание по собственной инициативе. Я в самом деле не знаю, что предпринять, поскольку госпожа вопреки всем приводимым вами аргументам не желает отказаться от своего заявления, гласящего, что она убила своего супруга. (Лауре.) Я не могу понять ваше поведение! Таким образом вы ничего не добьетесь!
Л а у р а (глядя на Полицейского чиновника свысока, с величайшим пренебрежением). Я не могу с вами разговаривать. Каждое мое слово вызывает у вас антипатию. Я вытираю слезы, а вам мерещится, что я подкрашиваю губы…
К р и ж о в е ц. Между первым, предварительным заявлением: «Я лично в восторге от того, что он застрелился, но я его не убивала» — и вторым заявлением, сделанным по телефону: «Я его застрелила», то есть: «Я, баронесса Ленбах, застрелила своего мужа, барона Ленбаха», существует, согласитесь, очевидная причинная связь. И вы, несмотря на все мои аргументы, все еще настаиваете на этом?
П о л и ц е й с к и й ч и н о в н и к. Разрешите сказать: я не настаиваю, господин доктор, как вы уже могли заметить. Я ни на чем не настаиваю, я только выполняю свои обязанности. Но поскольку госпожа Ленбах не желает ничего сказать, поскольку она, судя по всему, не сознает, в каком положении она оказалась, то я не могу постичь, какие же мотивы могут заставить кого-либо по собственной воле сделать признание в убийстве, если он его де-факто не совершал? Ибо если некто спокойно и невозмутимо заявляет над мертвым телом своего супруга, что он в восторге, то такого рода заявление, несомненно, является доказательством глубокой, нечеловеческой ненависти, и предположение, что данная особа способна совершить преступление, будет, согласитесь, вполне логично. Поэтому…
К р и ж о в е ц. Да-да, совершенно верно, но позвольте вам повторить: у баронессы не было причин не питать ненависти к своему супругу… (Пауза. Старается сосредоточиться. Словно преодолев внутреннее сопротивление.) Да! Так что я хотел сказать? Мне крайне неприятно, но уж поскольку речь зашла о ненависти мотивированной, проявившейся в спонтанной, быть может, действительно неуместной фразе, то лучше уж сказать всю правду. Дело в том, господин доктор, что мы, госпожа и я, — мы друзья с детских лет. Я еще гимназистом бывал в этой гостиной, где царствовали гармония и отменный вкус… Я хочу сказать, что наша дружба с госпожой баронессой — вещь весьма давнишняя. Но еще в студенческие годы мои юношеские иллюзии были омрачены тенью вот этого несчастного — офицера императорской гвардии… В данный момент все это уже не важно. Я только хочу сказать, что, когда госпожа Ленбах и я восстановили свои дружеские отношения, в наши судьбы уже была замешана стихия политических событий. Я встретился с подполковником Ленбахом в зале суда, я защищал его от обвинения в государственной измене… Короче говоря, наши отношения развивались так, что я пришел к выводу, что и в интересах этого несчастного, и в моих собственных, да и в интересах госпожи баронессы было бы расторжение брака, с тем чтобы госпожа могла стать моей супругой. Понимаете ли вы, дорогой коллега, в какой противоестественной ситуации мы жили долгие годы? Господин барон отвергал всякую возможность развода, формально — в силу своих фамильных предрассудков, ибо такого рода плебейские «штучки», как он говорил, несовместимы с правилами высшего общества, а де-факто господин не соглашался на развод из материальных побуждений, ибо приятель его супруги являлся для него тоже источником доходов, причем, должен подчеркнуть, весьма солидных. То, что я говорю, быть может, жестоко и даже неприлично, но это должно быть сказано, ибо я провел долгие ночи в разговорах с этим господином… Вы, конечно, понимаете, что жить долгие годы под одной крышей с явным параноиком, который вас терроризирует, — такая судьба по меньшей мере достойна сочувствия. И вот неожиданно случилось так, что измученная женщина вдруг увидела труп своего мучителя. После этого заявить в полиции (которая, заметьте, подозревает ее в убийстве): «Я рада…» — рада тому, что не стало типа, который ее терроризировал, причем это длилось долгие годы, — заявить, что она счастлива, ибо вышла живой из этого чудовищного поединка, — в подобных обстоятельствах такое заявление, дорогой мой юный друг, совершенно логично, оно по-человечески понятно и достойно уважения. Независимо от того, смотрелась ли при этом госпожа Ленбах в зеркальце, распутывая свою вуаль, прилипшую к лицу от слез… Да! И если я получу возможность при рассмотрении этого дела предстать перед высоким судом, я заявлю под присягой, что наш отставной кавалерист, покончив с собой, совершил деяние безусловно общественно полезное, ибо и я не один год носился с мыслью пристрелить его как гнусное ничтожество, совершенно излишнее на этом свете.