«Внимание, которое вы сегодня мне оказываете, глубоко меня трогает и вселяет непоколебимую веру в то, что у нас в стране прежде всего думают о людях. Человек — наше самое главное богатство. Необходимо создать человеку условия для жизни и деятельности, возвести его на пьедестал…» (Смотрит в зал, откуда послышалась какая-то реплика.) Что? Простите, может, и плохо написала. Образование у меня маленькое. Скорее, просто никакого. А в вечернюю я не могла ходить. Правда, и мне предлагали… Можно было за год пройти два-три класса, но тогда я — товарищ директор помнит — работала в ночную смену — по разнарядке. (Помолчав, в раздумье.) Знаете, кто мне первым сказал о банкете? Нет, не секретарь! Он — позже… В официальной форме, торжественно… Кофе угостил. А сказала Мара Белич, уборщица. Знаете Мару? Встретила меня в коридоре — я шла подписывать приказ. «Готовят тебе, Любица, прощальный вечер. Привезли ящики с вином. Прямо из Сплита через ресторан омары заказали… Это — раки такие. Один такой, из Сплита, самолетом, восемьдесят динаров стоит!.. Я слыхала, говорит, когда мыла окна против директорского кабинета. Они тогда дверь приоткрыли, чтобы не задохнуться от дыма. Много, говорит, курит наше начальство. Привычка осталась от турок. К добру это не приведет. Покосит их рак еще молодыми». Мара еще лучше сказала… Она может. Смешно так: «Покупают раков, а умрут от рака. На венки и на объявления в газете возьмут из той же кассы, из которой нам помощь дают… Еще слыхала, говорит, что подул новый ветер. Что за ветер, я не поняла: в тот день на улице было тихо. А еще они продолжали: «Было бы неплохо по политическим соображениям проводить какого-нибудь рабочего торжественно, с банкетом. Это, говорит, Любица, насчет твоего ухода на пенсию. Голову даю на отсечение, что накроют столы в твою честь…» (Долгая пауза.) Хороший человек Мара Белич… У нее на шее пятеро. А муж умер от астмы. (Смотрит по сторонам.) Жалко, что ее здесь нет… Простите, я немного ушла… от текста… (Робко отпив глоток воды, продолжает читать.) «Поднимаясь все выше от победы к победе, наш коллектив во главе с товарищем директором никогда не забывал о нас, рядовых тружениках, и всегда отмечал наши заслуги…» (Поднимает глаза от бумаги.) Если я отнимаю у вас много времени, вы скажите. Знаю, что спешите. И про баскетбол слыхала… (Смотрит на часы.) Очень красивые… Наверно, на семнадцати камнях. Все швейцарские — на семнадцати. Отец мой работал на железной дороге стрелочником. У него карманные были, с цепочкой. Потом мне достались… На рождество и на пасху он открывал их. Показывал нам колесики, разные пружинки. Мы дождаться не могли какого-нибудь праздника. «Все в часах, говорил, сделано руками человека. Человек — очень умное существо…» (Пауза.) Мне нравится, как вы зал украсили. Вот в том углу мы в войну делили американские подарки. Служащим — кофе и шоколад, нам — сыр, масло (почему-то ужасно соленое) и обувь… Да, и яйца — в порошке… Яйца, сыр, соленое масло… И ботинки… А шоколад — зачем рабочим шоколад?! (Читает.) «Если бросить взгляд назад, в недалекое прошлое, то можно увидеть, как росла наша фабрика. На окраине города было поле, усеянное ландышем, маками и воронками от гранат. Все мы вместе, с улыбкой на устах и с огнем в груди, осушали болото, превращали его в горы кирпичей, а кирпичи — в заводские трубы. Каждый день трубы становились на несколько сантиметров ближе к небу, а с ними поднимались ввысь и наши мечты». (Откладывает текст.) Небо. Долго я верила, что все приходит оттуда. И хорошее и плохое… (Пауза.) Лето было. Никто и не думал о сверхурочных. Дожди. Там, где сейчас главный корпус, крестьяне сеяли кукурузу. В полдень кто-нибудь из наших шел за початками… Я варила их в котле. Так мы обедали. (Пауза.) Котел нам прислали из области. С ним приехал посыльный. Молодой, а бездельник. Привез он письмо: «Посылаем вам большой котел, а насчет содержимого подумайте сами. По всей стране — стройки, а везде не хватает продовольствия». (Пауза.) Уж очень товарищ директор любил кукурузу. Простите, товарищ директор, помню я… любили вы и початки, и тутову ягоду, и печеную картошку в кожуре любили! (Пауза.) Не знаете вы, товарищи, нашего директора!.. Он не всегда был таким… Нет. (Пауза.) Осушал болото и месил глину босыми ногами сам, без всяких заместителей… Мы говорили ему, что это непорядок, но он не хотел даже слушать… А ведь и раны у него тогда еще не зажили… «Зачем меня бережете, говорил, будто я родился среди шелков и бархата. Меня моя Стана — мать его так звали, — меня, говорил, моя Стана тоже в поле, в борозде, родила. Поднатужилась, словно фасоли наелась, — и готово… И под моими ногтями — грязь. Как однажды прилипла, с тех пор не смывается. Проникла под кожу… Господин — это одно, а товарищ — совсем другое. У господина — золотая цепочка и инициалы на трусах, у товарища — черные подошвы. Нет, не ровня пролетарий господину. Может, когда и соврет рабочий — дурная кровь прильет к голове, — может, скажет, что имел гувернантку… тогда пошлем его к… разэтакой…» Простите, но еще и не так говорил товарищ директор в поле, у котла: «Может, сука предательская и по-своему вдруг залает… но, вот как ботинки она снимает, тут сразу ее и узнаешь…»