А н д р е й (смотрит на Дагарина, который продолжает сидеть не оглядываясь; резко). Здравствуйте.
Д а г а р и н (все еще глядя в потолок). Как ты здесь оказался? Университет закрыли?
А н д р е й (в дверях). Нет.
Д а г а р и н. Тебя освободили от занятий?
А н д р е й. Нет.
Д а г а р и н. А как же?
А н д р е й. Я сам себя освободил.
Д а г а р и н. Ты и службу оставил?
А н д р е й. Допустим.
Д а г а р и н (снова берется за коробочку, которую до этого положил на стол рядом с собой). А почему?
А н д р е й. У вас так мало фантазии?
Д а г а р и н. Ты боялся, что тебя посадят?
А н д р е й. Ничуть.
Д а г а р и н. Что же?
А н д р е й. Мне надоело объяснять своим коллегам, что я думаю о Вечном Риме.
Д а г а р и н (вновь трясет коробочкой). Ты в состоянии говорить со мной спокойно?
А н д р е й. О чем?
Д а г а р и н. Помоги, господь, — о чем! Мне кажется, у нас есть о чем поговорить…
А н д р е й. Лучше не начинать, дядя… И вообще, я удивляюсь, как вы после всего осмеливаетесь — не скажу: дерзнули — смотреть мне в лицо!
Д а г а р и н (с трудом поднимается). А я удивляюсь тебе. Дело, Андрей, не такое простое… Не такое простое, как ты думаешь. Когда я узнал, что ты наделал, я не мог уснуть спокойно.
А н д р е й. Я тоже, с тех пор как узнал, что вы сделали.
Д а г а р и н. А что я такого сделал, Андрей?
А н д р е й (сердито). Дядя, прошу вас, не делайте из меня дурака!
Д а г а р и н. Забота — для тебя дурачество?
А н д р е й. Большое спасибо, дядя, за такую заботу! (Ходит по комнате, держа руки в карманах, ударяет ногой об стол.)
Д а г а р и н. Ответил бы на мое письмо.
А н д р е й (резко оборачивается к нему). На ваше письмо? На такие письма единственно подходящий ответ — молчание.
Д а г а р и н. Ну тогда пеняй сам на себя, Андрей.
А н д р е й (с трудом сдерживаясь). Сам на себя? Интересно.
Д а г а р и н. Видит бог, если бы ты мне тогда твердо сказал: «Нет!» — дальше бы дело не пошло.
А н д р е й. Интересно, интересно.
Д а г а р и н. Бог мне свидетель, что нет. Хотя я всем сердцем хотел — открыто тебе признаюсь, — чтобы ты не отказался, потому что тебе этим посвящением открывались прекрасные возможности, о которых, поскольку все еще висело в воздухе, я не хотел…
А н д р е й (напряженно). Какие возможности?
Д а г а р и н. Идет война, Андрей.
А н д р е й. Я это уже заметил.
Д а г а р и н. И такая, какой у нас еще не было.
А н д р е й. Частично в этом есть и ваша заслуга. Послушайте.
С площади доносится песня: «Полк по дороге идет».
Это маршируют ваши солдаты. Хорошо вы их выдрессировали!
Д а г а р и н (вздохнув). Не я. Однако оставим это. Что я хотел тебе сказать? Итак, мне намекнули, что это посвящение могло бы тебе открыть двери в Италию. Это было бы недурно. Если ты в сапоге, сапог тебя не может растоптать. А Италия — такой сапог. Кроме того, ты бы мог подучиться композиции у великих мастеров. Подумай, какое будущее!
А н д р е й (иронически). И за какую незначительную цену — за мой маленький подарок большому сапогу — получил бы весь этот большой сапог в подарок! Ну, теперь все это в воду кануло.
Д а г а р и н (видит, что Андрей валяет дурака, но пытается игнорировать это). Может быть, еще и нет.
А н д р е й (смотрит на него скорее с удивлением, чем с интересом). Нет?
Д а г а р и н. Нет. Я как раз за этим и приехал. Послушай меня, Андрей, дорогой мой…
А н д р е й (закуривает сигарету огарком, который взял из печки). Слушаю.
Д а г а р и н (снова сел, начинает позванивать коробочкой). Когда Верховный Комиссар получил твое письмо — бог тебя простит за него, я же — никогда! — он чуть было из кожи своей не вылез. Таких слов в адрес нашего «забитого, дикого, некультурного народа» из уст Верховного Комиссара до тех пор, кажется, не слыхали. Перед тем он отменил целый ряд концессий, которые до этого утвердил, — от одной только радости от твоего посвящения, Андрей. Твоего посвящения! А затем… Наши лидеры с трудом вымолили у него аудиенцию, но, когда они пришли — уже после твоего письма, — он бросил им под ноги статую, подаренную ему одним из наших скульпторов: мол-де, от таких варваров не желает иметь никаких подарков. А статуя никак не разбивалась, тогда он начал по ней ногами долбить так, что чуть было не вывихнул себе ногу. Но наши мужи, знающие, как в таких случаях поступать, утешили его.