А н д р е й (держа руки в карманах, с выражением иронической заинтересованности на лице). Правда? Как же?
Д а г а р и н (встает и направляется к нему — наступает самая трудная часть его миссии, от которой он хочет как можно скорее избавиться). Они заявили ему… ну и, я бы сказал, что они не слишком ошиблись, я себе этого по-другому просто не могу объяснить… что ты написал это под давлением красных террористов.
А н д р е й (испуганно). Они так заявили?
Д а г а р и н. Да, так.
А н д р е й. Смотрите, смотрите… И теперь?
Д а г а р и н. И теперь тебе остается это их, как бы это сказать, заявление подтвердить.
Напряженная тишина, оба смотрят друг другу в глаза.
А н д р е й (с трудом приходя в себя, тихо, будто о чем-то неприличном, чего и сам-то стыдится). Значит, вы приехали для этого?..
Д а г а р и н. Для этого.
А н д р е й (его трясет судорожный смех). А что будет, если я не уступлю желанию ваших мужей?
Д а г а р и н. Я боюсь, тебе несдобровать, Андрей, — со мной пришел их патруль, который имеет особые предписания. Каковы они, я не знаю.
А н д р е й (ходит по комнате, остановившись около пианино, механически ударяет по клавиатуре). Знаете, что это?
Д а г а р и н. Нет.
А н д р е й. Нет? Да ведь это «Roma aeterna». Раньше она называлась «Симфония в одной части». На самом же деле это прощание с молодостью. Мое прощание. Я писал эту симфонию, когда умирала мама. И закончил спустя три года после ее смерти. Это мое воспоминание о юности. Слышите? Ручей. Мостик. Полощутся мокрые простыни, которые она стирала каждый понедельник — каждый понедельник! — на протяжении семнадцати лет… Вы слышите эти семнадцать лет? (Играет.) Она стирала для трактирщиков и кабачков, а также и для вас. И развешивала там внизу, за сараем, я же торчал под ними и воображал, будто это паруса сказочных кораблей. Вы слышите, как их полосуют волны? Ваш Верховный Комиссар, тот, видимо, думал, что это флотилия, которая плывет завоевывать Карфаген. Или же Эфиопию. Ха. А это, знаете, что это? (Мелодия меняется, становится тяжелее.) Это вы, не теперь, а тогда, когда вы пришли к нам туда, за сарай, и назвали ее потаскухой… А это — это будильник, который вы дали ей, чтобы будил ее по утрам вместо мужа. И он действительно будил ее — целых семнадцать лет, вместо мужа. Вы слышите их, эти семнадцать лет?
Издалека доносится музыка — играет духовой оркестр. Андрей, увлеченный своей игрой, ее не слышит.
Это память о ее первой слезе. А это ее последняя слеза, которая никуда не упала. Она осталась в ней как яд, от него она и умерла… Это спокойствие — это то спокойствие, когда пытаешься преодолевать все тяготы жизни и когда наконец поймешь, что главное — это жизнь. Что она всегда побеждает смерть. И что даже сама смерть утверждает жизнь.
Духовой оркестр вышел наконец на площадь перед церковью.
Звуки его марша заглушают симфонию Андрея.
А это… (вскакивает) …это ваша духовная музыка! (Оборачивается к дяде.) А теперь скажите мне, кто вам дал право брать мою симфонию и бросать ее от моего имени к ногам Верховного Комиссара, который пришел сюда только за тем, чтобы ту песчинку словенцев, которая еще осталась, спихнуть с родной земли, спихнуть всех нас в землю?
Д а г а р и н. Однако, Андрей, прошу тебя, ведь ты сам знаешь…
Слышатся крики с улицы.
А н д р е й. Я думаю, это к вам относится. (Открывает окно, кричит.) Господин священник сейчас идет. (Оборачивается к дяде, который, придерживаясь за стол, садится в кресло.) Прошу вас. Что случилось? Вы не хотите им ответить?
Д а г а р и н. Нет.
А н д р е й. Нет?
Д а г а р и н. Скажи им, что я не могу. Сердце.
А н д р е й (в окно). Не обижайтесь, земляки… Господин священник не может выйти, у него больное сердце. (Дяде.) Закрыть?
Д а г а р и н. Закрой.
А н д р е й. Вам плохо?
Д а г а р и н (тяжело вздыхая). Плохо.
А н д р е й (ему уже не до иронии, но по инерции он продолжает шутить). Это от моей музыки вам стало плохо?.. Воды?