А н д р е й (угрюмо). А разве не так?
Д а г а р и н. Я тебе передал их пожелание, прибавив, чтобы ты рассудил по своему уму и совести.
А н д р е й. Дядя, вы что, помешались?
Д а г а р и н. Помешался? Почему? Не получив твоего ответа до назначенного числа — я тогда был в больнице, болел, тебе это известно, — я им сказал, что ты согласен.
А н д р е й (вне себя). Как вы им могли сказать, если не получили моего ответа? А? Как?! Отвечайте!
Д а г а р и н (искренне удивлен). Как? Да я же тебе писал.
А н д р е й. Что вы мне писали?
Д а г а р и н (все более удивляясь). Помоги, господь, я писал тебе, чтобы ты мне ответил, а если же я не получу твоего ответа до — не помню уж которого числа, я им скажу, что ты согласен с посвящением. И когда ответа не было…
А н д р е й (поражен). Вы мне это писали?
Д а г а р и н. Я. Что ты на меня так смотришь?
А н д р е й. Это ложь! Дядя, это ложь! Этого вы мне никогда не писали!
Д а г а р и н. Ты можешь в этом сам убедиться, если у тебя еще сохранилось мое письмо.
А н д р е й (направляется к своей комнате). Не беспокойтесь! Оно у меня есть. Когда я уезжал из. Нового Места, я подобрал его из угла, где оно валялось, и бросил с остальным хламом в чемодан, на память! (У дверей оглядывается.) Как свидетельство позора! Исторического позора, дядя! (Выбегает.)
Слышатся отзвуки далеких взрывов. В соседней комнате поют подвыпившие белогвардейцы. Издалека доносится музыка духового оркестра.
(Возвращается со смятым письмом в руках, бледный, с изменившимся лицом.) И правда. Правда. Я не знал.
Д а г а р и н. Ну а теперь, когда ты знаешь…
А н д р е й (вскипает). Оставьте меня! Оставьте! (Хватает шляпу с буфета и несется к дверям.) Прочь отсюда.
Д а г а р и н. Куда ты, Андрей? (Пытается встать.) Уж не на Худой ли Явор?
А н д р е й. Не знаю. Может, еще дальше! (Уходит.)
Д а г а р и н. Андрей! Слышишь?
Но Андрея уже нет.
(Хватается левой рукой за сиденье, правой — за спинку стула, с трудом встает и спешит за ним, открывает дверь.) Андрей! Андрей! (Закрывает дверь, делает несколько шагов и останавливается посреди комнаты.)
Доносятся приглушенные звуки взрывов. Слышатся звуки духового оркестра — играют старинный марш. Музыка стихает, слышно, как на площадь примаршировывает воинский отряд. Команда командира, ответ солдат, после чего отряд уходит дальше.
Входит М а р ь я н а, она несет большой поднос с ужином.
М а р ь я н а. Набрала салату, совсем чистенького нашла. Такая зима мягкая. (Накрывает на стол.) Капеллану не нравится. Говорит, что пусть бы зимой лютый холод был, чтоб они все там в лесу подохли. Так вот и сказал. А я думаю, человек есть человек. Да, хочу сказать, нашего капеллана просто не узнать. Намедни наши привели сюда Янеза Долинара. Не знаю, в чем он провинился, но его в ризнице зверски избили, боже, смилуйся… И можете себе представить — капеллан все время был там. А когда потом Янеза убили, пришла сестра Янеза и спросила капеллана, как он мог допустить, чтоб убили человека, когда тот был без сознания. А капеллан ей ответил: «Разве для него было бы лучше, если бы подождали, пока он придет в себя?..» (Осматривает стол.) Пусть заходят?
Д а г а р и н. Где они?
М а р ь я н а. Тот худющий, который глядит так противно, что-то пишет. Один на гитаре играет, один, помоги господь, револьвер чистит. Меня аж трясет, когда я смотрю на них. И чего они пришли с вами?
Д а г а р и н. Позови их к ужину.
М а р ь я н а. Да ведь я уже звала. Вот они уже идут.
Входят сопровождающие Дагарина — в сапогах, в брюках для верховой езды, хотя и в гражданской одежде. Это К а е т а н и А н т о н.
(Указывает им на стол.) Прошу вас, чувствуйте себя как дома.
Появляется М о к о р е л, это высокий мужчина лет двадцати семи, физиономия его напоминает фанатичных приверженцев клерикально-фашистской клики «Стражи в вихре»; он молча идет к столу, усаживается.
М о к о р е л (священнику). Ну как? Отдохнули?
Д а г а р и н (тоже садится к столу, Марьяне). Ну, теперь ступай.
М а р ь я н а уходит.