А н д р е й (с горькой улыбкой, гладя ее волосы). А еще — твои волосы были точно так же взлохмачены, как сейчас, только они мокрые были и соленые.
Я с н а. Ты и это помнишь?
А н д р е й. Их вкус я ощущал на своих губах.
Я с н а. Да, тогда ты их целовал. А теперь — почему теперь?..
Андрей нежно целует ее волосы.
А потом ты играл с ними, будто хотел завить их, завить… лучше, чем тот парикмахер…
А н д р е й. Какой?
Я с н а. Тот, который чуть было не убедил тебя в том, что твоя музыка приобретет непреходящую ценность, если у тебя будет химическая завивка, сделанная им.
А н д р е й (резко встает, делает несколько шагов по комнате, поворачивается к ней). Я недавно был у него.
Я с н а (по-прежнему игриво, стараясь, не замечать его нервозности). Правда? И он снова начал убеждать тебя?
А н д р е й. Нет. Он сказал мне, что я хороший композитор, что касается самой музыки, но что рука у меня… несчастливая. Сказал и спокойно продолжал меня брить.
Я с н а (подавлена и его словами и тем, что ей приходится вновь возвращаться из мира грез на землю). А… а что ты ему сказал?
А н д р е й (со скрытым отчаянием). Что я мог сказать? Что я вообще могу сказать? Что мне делать? Пойти на улицу и кричать: «Люди божьи, так вот и так!..» Бог знает, были минуты, когда я думал даже об этом. Зашел я как-то в кафе, куда мы с тобой обычно заглядывали, одна компания за столиком стала коситься на меня. Я хотел вскочить и заорать на них… Но я подумал: ведь их презрение — не что иное, как выражение благородного патриотического возмущения. Швырнул стакан на пол и ушел. Ну и чего я этим добился? Лишь того, что они лишний раз могли убедиться в правоте своего мнения. И если я не ошибся, кто-то плюнул мне вслед. Вот так, Ясна. И друзей у меня больше нет. Все бросили меня, не хотят иметь со мной никакого дела. И слушать не хотят моих объяснений… Я написал Марко, а он мне вернул письмо нераспечатанным. Представляешь, Марко вернул письмо! Тогда я расплакался, а потом выругался… И в это вот время, когда меня оставили мои друзья, а их у меня и прежде было не так уж много, в это самое время вокруг меня стали ошиваться какие-то слюнтявые, мерзкие, вонючие рожи, начали подлизываться ко мне. Фу, просто мерзость какая-то. Тогда я все бросил и уехал. Это было нетрудно. Но что теперь? Куда податься? Назад я не могу — они там меня ждут. И здесь я не могу оставаться, так как твои считают меня предателем.
Я с н а (садится на диван, в отчаянии). Ах, не говори так, Андрей, прошу тебя.
А н д р е й. Ты не читала? (Достает из кармана газету.)
Ясна не отвечает.
А я читал. Еще когда я был в Новом Месте, кто-то подсунул мне под дверь этот номер. Слово «предатель» подчеркнули два раза красной чертой. По-учительски. Значит, это был кто-то из моих коллег. И знаешь, что самое страшное? Это то, что я начинаю ненавидеть людей… А так как я понимаю, что так нельзя, я пытаюсь искать оправдания моей ненависти. И когда я тебя вижу здесь, мне почему-то кажется, что и ты стала какой-то иной, чужой, что ли…
Я с н а (глубоко оскорбленная). Андрей, неужели это правда?
А н д р е й (подходит к ней и обнимает). Нет-нет, не может быть! Просто я очень несчастлив. А когда человек несчастлив, он, вероятно, не способен любить. Может, в этом и есть самое большое несчастье. Любовь, которая знает, что она ничего не может дать, превращается в свою противоположность.
Я с н а. Твоя не превратится. Она слишком сильна, даже в несчастье. (Притягивает его к себе на диван.)
А н д р е й (стоит, склонившись над ней). И что ты хочешь, чтобы она дала тебе?
Я с н а. Часть своего несчастья. Дели его со мной, и я буду счастлива.
А н д р е й (выпрямляется, твердо). Нет, Ясна, я пойду!
Я с н а. Куда?
А н д р е й. Не знаю.
Я с н а (снова обнимает его). Нет-нет, Андрей, ты останешься здесь, пока мы все не выясним, не докажем.
А н д р е й (вырывается из ее объятий). Каким образом? Так, как в прошлый раз?.. Когда у тебя не нашлось слов и ты вся в слезах убежала с собрания? Потому что тебе не хотели верить…
Я с н а. Кто тебе рассказал?..
А н д р е й. Мельник. Я его тут встретил.
Ясна опускает глаза.
Он сказал, чтобы я поостерегся.