Д а г а р и н. Где капеллан?
П е р в ы й б е л о г в а р д е е ц. Не знаю.
Д а г а р и н (не в духе из-за того, что должен выполнять этот обряд). Скорее всего, и он не знает… Три тысячи чертей, кто это сломал? (Смотрит на кропило.)
П е р в ы й б е л о г в а р д е е ц. Янез Долинар.
Д а г а р и н. Покойный?
П е р в ы й б е л о г в а р д е е ц (кивает). Покойный. Они его в ризнице держали, ведь знаете, как это сейчас бывает… Ну он схватил это и господина капеллана огрел по голове. Не знаю, зачем он именно это выбрал, здесь есть более подходящие для этого вещи, потяжелее.
Д а г а р и н (не желает продолжать этот разговор). Ну, сходи за капелланом. Раньше все гнал, а теперь его нет.
П е р в ы й б е л о г в а р д е е ц уходит.
А н д р е й (смотрит на Дагарина). Ну как, дядя?
Д а г а р и н (сегодня он выглядит отдохнувшим и выспавшимся). Да оставь ты меня в покое, чтоб тебя! Меня строго-настрого обязали молчать, понимаешь, божий ты человек… а ты хочешь, чтобы я сейчас об этом всему миру трезвонил! И к чему, хотелось бы мне знать, к чему? Вчера ты подписал это письмо, письмо пошло дальше, и с этим эта неприятная история, слава тебе господи, окончена.
А н д р е й (глаза его словно провалились в глубоких глазных впадинах, он уже ничего ни от кого не ждет). Значит, не хотите.
Д а г а р и н (не столько потому, что его раздражает все, что он видит здесь, а, скорее, чтобы избежать ответа на неприятный вопрос). На́ тебе, теперь еще и это! Смотри, что они сделали с требником!
А н д р е й (так же отрешенно). И с обрядами — тоже.
Дядя что-то бормочет в ответ.
Значит, не хотите?
Д а г а р и н (направляется к двери, ведущей в церковь, откуда уже громче раздается песня — отзвук надежды, унаследованный поющими с давних времен, в этой ситуации действует скорее тоскливо, чем утешающе). Что с тобой? Ты спятил?
А н д р е й. Возможно.
Д а г а р и н. Чтобы я делал какие-то заявления о том, что было с твоим посвящением и Мокорелом и уж не знаю, что там еще! И для кого? Спрашивается, для кого? Для этих безумцев на Худом Яворе, которые задумали перевернуть Римскую империю заодно с третьим рейхом кверху дном! А затем и весь мир, всё! А также меня и тебя! Да, и уж если они победят, не дай бог, то и ты встанешь вниз головой. Да, будешь стоять на голове и сочинять ноты.
А н д р е й. Дядя, вы были моей последней надеждой.
Д а г а р и н (к возвратившимся причетникам). Где капеллан?
П е р в ы й б е л о г в а р д е е ц (кивает головой назад). Уже здесь.
Г н и д о в е ц (в дверях). Слава богу, наконец-то. Ну, пошли, пошли!
Д а г а р и н (Андрею, стоящему посреди ризницы). Радуйся, что теперь все позади. Завтра же на поезд — и в Любляну. А потом — знаешь куда…
А н д р е й (в тон ему). С богом, дядя.
Д а г а р и н. Ты что? Ты не останешься здесь?
А н д р е й (взглянув на вернувшихся Каетана и Доминика, многозначительно). Возможно.
Д а г а р и н (не замечая подтекста, Гнидовцу). Однако как договорились — я буду освящать, а приветственную речь будете говорить вы.
Г н и д о в е ц (вне себя, но так, чтобы другие не слышали). Я? О нет, господин священник. Это сделаете вы! А если нет, то об этом узнает сам епископ, и не только он! Пошли. (С вежливой наглостью приглашает его пройти в дверь, которую открывают перед ними причетники.)
Д а г а р и н проглатывает обиду, идет — теперь ему не остается ничего другого.
Андрей смотрит им вслед. Каетан и Доминик стоят вблизи и смотрят в зал. В церкви раздается звук органа.
К а е т а н. Господин Бринар!
Андрей оглядывается.
Я бы хотел расквитаться с вами.
А н д р е й (иронично). Правда?
К а е т а н. Правда. Пойдемте в приход или куда-нибудь еще.
А н д р е й. Мне думается, церковь для этого более подходящее место.