Х о р в а т (который все больше запутывается). Ну как же, после того, как эксперты установили, что ваши подписи не ваши подписи, это, разумеется, уже менее деликатный вопрос, но все же дача показаний есть дача показаний, и обычно это весьма неприятная процедура. Кроме того, в судебных процессах, связанных с финансовыми злоупотреблениями, никогда не знаешь, что ожидает свидетеля. Неожиданный вопрос прокурора, неожиданный, а по существу — вопрос-ловушка, и свидетель…
П е т р. Вы забываетесь…
Х о р в а т. Товарищ генеральный директор!
П е т р. Нет, вы сейчас говорите с Петром Маричем. Понятно? Петру Маричу крючкотворство всегда было противно! Петр Марич хотел процесса по той простой причине, что он мог бы публично заявить, что не знает, подписывал ли он все эти требования и накладные, из-за которых должен был состояться суд. Вы у меня отняли эту возможность! Я хотел сказать, что за два десятка лет на всех постах, куда меня ставили, будучи убежденным революционером, подписал по меньшей мере десять тысяч всяких постановлений, актов, которые могли — ибо я часто не знал и не мог знать, что подписываю, — иметь в десять раз более катастрофические последствия, чем утрата этих паршивых восьмидесяти миллионов.
Х о р в а т. Но это было бы самоубийством. После этого заявления вы сразу бы оказались на скамье подсудимых рядом с Финком, причем в качестве главного обвиняемого.
П е т р. Я оказался бы рядом с Финком не в первый раз в жизни. Зато я сразу бы вышел, да, по-своему, разумеется, из того неестественного, ложного положения, в котором нахожусь многие годы. После этого я мог бы жить по-человечески. Понимаете, по-человечески! Ну, что вы рот разинули? Так ничего и не поняли? Было бы в самом деле удивительно, если бы вы поняли! (В наступившем неприятном молчании поворачивается и медленно, устало идет в дом, в свой кабинет.)
Х о р в а т (после короткой паузы). Вы что-нибудь понимаете? Я ничего. Прихожу с новостью, которая стоит восемьдесят миллионов, меня встречает здесь сначала юный Марич, который разбивает стакан; товарищ Марич, которая уверяет, что ребенком играла в Вараждине именно под этим портретом, изображающим ее прадеда, — не под каким-нибудь другим, а именно под эти. А затем начинается: машинистка под шинелью, разбит второй стакан, каскад мужицких грубостей, в конце концов безумное заявление — и к тебе поворачиваются спиной. Прощайте! А вы извольте быть юрисконсультом! Юрисконсультом «Фортуны», когда дела в «Фортуне» ведут такие люди.
А д а м (которого занимает вся эта ситуация). К счастью, фортуна не разрешает водить себя ни за узду, ни за нос…
Х о р в а т. Это вы хорошо сказали. (Пьет.) Где бы тогда оказалась наша «Фортуна»?
А д а м. Я имел в виду не вашу «Фортуну», а все те большие или маленькие фортуны, которые время от времени увлекают нас, не обращая внимания на научные и правовые категории, и обходятся притом даже без самых изворотливых юрисконсультов.
Х о р в а т. Спасибо за урок. Вы думаете, мне непонятно, что теперь нужно как можно скорее смываться из «Фортуны»! Кто заступится за меня, если сам директор сегодня стер меня в порошок?! А вы, верно, не знаете, что бывает, когда Петр Марич ополчается на кого-нибудь! Рабочий совет? Правление? Профсоюз? Да ведь все считают меня человеком, близким к директору. И вот, когда мне показалось, что наконец так и будет… Наше вам… Проклятие! Мне тоже захотелось разбить стакан!
А д а м (улыбается). Разбейте, если уверены, что это поможет вам найти свою фортуну.
Х о р в а т. Вы циник! (Размахнулся, собираясь бросить стакан, но в последний момент его рука застывает в воздухе, он осторожно ставит стакан на стол.) Вы оказали бы мне большую услугу, если бы попытались замолвить за меня словечко перед товарищем генеральным. Мое почтение! Спокойной ночи!
В дверях, ведущих на террасу, показывается П е т р.
Спокойной ночи, товарищ генеральный директор, спокойной ночи! (Уходит.)
П е т р (будто не замечает ухода Хорвата). Малышка спит! Вот это сон! А я хотел узнать о ее отношениях с Бартолом. Я уверен, что этот попугай все выдумал! Но у кого хватит духу разбудить ее? Пятьдесят страниц диктовки в прокуренном кабинете! Без перерыва! Я открыл окно, чтобы она во сне подышала свежим воздухом. Ты тоже диктуешь свои произведения?
А д а м. Нет, сам пишу.
П е т р. Я устрою, чтобы ты как-нибудь подиктовал малышке. Она прямо читает мысли, то, что еще не высказано, то, что прикрыто грязными, заношенными лохмотьями слов. Я ей диктую: «Банда была на правом берегу реки, наша бригада под прикрытием молодого букового леса неслышно подходила слева. Бригаду вел Бартол, рядом шел Мартин, гимназист из Крапины. И вдруг из вражеского дота — залп! А Мартин с гранатой в руках: «Бей бандитов!» Я диктую ей, а под ее пальцами все получается по-другому, по-иному и подробнее. Скупые, сухие фразы наполняются жизнью, вспоминаются забытые мелочи: цвет и шум реки, запах влажной земли. Я вновь чувствую страх, который заставляет меня быть храбрым, ясно вижу на лице Мартина отблески солнца, его лихорадочный взгляд, устремленный к погибшей возлюбленной, за которой он должен уйти следом! И не только это: пока я диктую, мысли у меня бегут, бегут, я забываю, что было вчера, сегодня… Я очищаюсь от всего второстепенного, наносного, вся моя жизнь целиком встает передо мной. Понимаешь? Думаешь, я с ума сошел? Скажи!