А д а м. Нет, напротив. Ты остановился, может быть, слишком резко и сошел с колеи.
П е т р. Знаешь, эти три дня, по существу, мой первый отпуск.
А д а м. Именно так я и думал: впервые ты нашел время поговорить с самим собой.
П е т р. И знаешь, до чего я дошел, каковы результаты этого разговора?
А д а м. Догадываюсь!
П е т р (взволнованно). Это ужасно, Адам! Ужасно! Я ведь вовсе не шутил с этим занудой юристом! Но суд — не единственное место, где я мог бы осуществить свое намерение! Я твердо решил: завтра изменяю свою судьбу. Хватит! Товарищи, хватит! Петр Марич требует отпуска! Он устал! Время подмяло его! Трудился как знал и умел, брался за любую работу, куда бы его ни посылали, уверенный, что он может приложить там свои силы для дела революции, дела социализма! А теперь — хватит.
А д а м. А твои — Бранка и сын?
П е т р. Странно, у меня такое чувство, что они впервые в жизни согласны с моим решением! И впервые мне это приятно; более того, я хочу, чтобы они были рядом со мной. До сих пор у меня не было в этом потребности. Я не нуждался в них, как не нуждался ни в ком другом.
А д а м. Удивительная эта девушка, ты должен познакомить меня с ней сегодня же.
П е т р. Да, удивительная! Еще четыре дня назад, то есть до того, как я с ней познакомился, я радовался завтрашнему понедельнику по совершенно другим причинам. Было решено, что завтра я бросаю «Фортуну», которая мне поперек горла стала, и уезжаю за границу. Ответственный пост, новые проблемы. Не знаю точно, культурный или экономический сектор — это не важно. Новые задачи. Много дел, суеты. Все это меня когда-то привлекало. По горло окунуться в дела, которых я не понимаю, преодолеть все трудности энергией и упорством, чтобы оправдать свою репутацию. Понимаешь? А сейчас мне мое честолюбие кажется глупым, недостойным настоящей жизни.
А д а м. Пойми, это означает полную перемену в твоей жизни, я имею в виду стиль жизни генерального директора. В социализме рантье невозможны. Изменение нынешнего образа жизни Бранки: прощай, обстановка в стиле Бидермайер, гарнитур Людовика Пятнадцатого и портреты предков!
П е т р (серьезно). Слушай, Адам, мы знакомы с тех пор, когда бегали в коротких штанишках, так скажи мне искренне: неужели ты когда-нибудь думал, что Петра Марича можно так дешево купить, купить его убеждения, его решения? Что его вообще можно купить? А знаешь, что сейчас поставлено на карту? Моя жизнь! Это вовсе не бегство, не дезертирство, я остаюсь тем, кем я был, — я не боюсь громких слов — солдатом социализма. Но я впервые хочу быть в рамках собственных возможностей, чтобы больше не лгать, не играть, не произносить пышных фраз… Хватит с меня существования в пустоте.
Из виллы выходят Б р а н к а и Ю р и ц а.
Ю р и ц а. Я говорил тебе, мама, мы напрасно ждем. Папа отпустил ее, и она ушла.
Б р а н к а. Петр, спаси своего сына.
П е т р. В чем дело?
Ю р и ц а. Мама шутит. Ты отпустил машинистку? Что же не сказал мне? Я бы ее проводил.
Б р а н к а. Адам, ты не спросил Петра, что он там диктует целыми днями? Не иначе трактат о сельском хозяйстве или реферат о реорганизации методов управления на новом этапе нашего развития, с учетом расстановки кадров и их обучения в рамках самоуправления и культурного подъема трудящихся масс?
А д а м. Мне кажется, он впервые пишет и думает о себе, о тебе, о своей молодости, о своей жизни… Он пустился в весьма опасную авантюру…
Б р а н к а. Мне нравятся авантюристы. Когда я с тобой, Петр, познакомилась во время войны, в тебе было что-то от храброго пирата, героя из юношеской литературы, позднее ты растерял все это. А в самом деле, где девочка?