Клавдия. Быть может, меньше, чем ты опасаешься.
Одоардо. Опасаешься! Этого ли мне опасаться!
Клавдия. Значит, я уже говорила тебе, что принц видел нашу дочь?
Одоардо. Принц? И где же?
Клавдия. У канцлера Гримальди, на последнем вечере, который он почтил своим присутствием. Он проявил к ней такую благосклонность…
Одоардо. Благосклонность?
Клавдия. Так долго беседовал с ней…
Одоардо. Беседовал с ней?
Клавдия. Казалось, был так очарован ее веселостью и остроумием…
Одоардо. Очарован?
Клавдия. Расточал такие похвалы ее красоте…
Одоардо. Расточал похвалы? И ты рассказываешь мне об этом с восхищением? О Клавдия! Тщеславная, безрассудная мать!
Клавдия. Что такое?
Одоардо. Ну, хорошо, хорошо! С этим покончено. Ах, стоит мне только себе представить… Нет места, куда вернее всего можно нанести мне смертельную рану. Сластолюбец, который восхищается, горит желанием… Клавдия! Клавдия! Одна только мысль об этом приводит меня в ярость. Ты немедленно Должна была известить меня. Но оставим, я не желаю сегодня говорить тебе неприятное. А если я еще помедлю здесь (она берет его за руку), то уж непременно скажу. Пусти меня, пусти! С богом, Клавдия! Счастливо вам доехать вслед за мной!
Явление пятое
Клавдия Галотти.
Клавдия. Какой человек! О, суровая добродетель! Если только она заслуживает этого названия. Все ему кажется подозрительным, все достойно наказания! Если это называется знать людей — кто бы пожелал знакомства с ними? Однако где же Эмилия? Он враг ее отца; значит… значит, если он обратил свою благосклонность на дочь, то только с целью опозорить его?
Явление шестое
Эмилия и Клавдия Галотти.
Эмилия(вбегает в страшном смятении). Какое счастье! Какое счастье! Наконец я в безопасности. Не следовал ли он за мною? (Сбрасывает вуаль и замечает мать.) Неужели следовал, матушка! Слава всевышнему, нет!
Клавдия. Что с тобой, дочь моя? Что с тобой?
Эмилия. Ничего, ничего…
Клавдия. Ты так дико озираешься вокруг себя? Ты дрожишь всем телом?
Эмилия. Что я только выслушала! И где, где я все это выслушала!
Клавдия. Я думала, что ты в церкви…
Эмилия. Да, там я и была! Но много ли значат для порока алтарь и церковь? О матушка! (Бросается в ее объятия.)
Клавдия. Говори, дочь моя! Покончи с моими опасениями! Что страшного могло приключиться с тобой там, в святом месте?
Эмилия. Сегодня моя молитва должна была быть такой сердечной, такой пылкой, как никогда; и никогда она не была так далека от этого.
Клавдия. Все мы только люди, Эмилия. Способность молиться не всегда зависит от нас. Желание вознести молитву к небу — уже молитва.
Эмилия. А желание согрешить — уже грех.
Клавдия. Моя Эмилия не могла желать этого.
Эмилия. Нет, матушка, по божьей милости, так низко я еще не пала. Но и против собственной нашей воли чужой порок может заставить нас стать его сообщником!
Клавдия. Старайся совладать с собой! Соберись с мыслями. Скажи мне сразу, что с тобой случалось?
Эмилия. Только что я опустилась на колени, чуть подальше от алтаря, чем обычно, ибо я опоздала, только что начала возноситься душой к небу, как кто-то занял место позади меня, но совсем близко! Совсем близко позади меня! Как мне ни хотелось, но я не могла подвинуться ни вперед, ни в сторону из опасения, что молитва другого может помешать моим собственным молитвам. Молитва! Это было худшее, чего я опасалась. Но вскоре, у самого своего уха, после глубокого вздоха, я услышала не имя святого, а имя — не сердитесь, матушка, — имя вашей дочери! Мое имя! О, если бы могучие раскаты грома помешали мне слушать дальше! Он говорил о красоте, о любви… Жаловался, что день, который принесет счастье мне, сделает его навсегда несчастным. Он заклинал меня — и все это я должна была выслушать. Но я не обернулась, я хотела сделать вид, что ничего не слышала… Что мне оставалось еще? Молить своего ангела-хранителя, чтобы он поразил меня глухотой, пусть даже на всю жизнь! Я молила об этом: это было единственное, о чем я могла молить. Наконец, пришло время снова подняться. Служба кончилась. Я боялась обернуться. Я боялась взглянуть на того, кто мог себе позволить такую дерзость… И тут я обернулась, и тут я увидела его…