Тельхейм. Поеду с нею?
Франциска. А что вы дадите мне, если я оставлю вас совсем одних? Хочется мне дома побыть.
Тельхейм. Совсем одних?
Франциска. В отличной закрытой карете.
Тельхейм. Нет, это невозможно!
Франциска. Да, да. В карете господин майор получит хороший нагоняй! Тут уж деться некуда. Для того все и придумано. Одним словом, господин майор, ровно в три. Ах, вы, кажется, хотели и со мной поговорить с глазу на глаз. У вас есть что сказать мне? (Замечает Вернера.) Увы, мы не одни.
Тельхейм. Все равно что одни. Но так как твоя барышня не прочитала письма, то мне пока что нечего тебе сказать.
Франциска. По-вашему, мы все равно что одни? У вас, значит, нет секретов от господина вахмистра?
Тельхейм. Нет, никаких.
Франциска. А мне вот думается, что кое-какие секреты вам бы следовало от него иметь.
Тельхейм. Что это значит?
Вернер. Почему, душенька моя?
Франциска. Я говорю о секретах особого рода. Все двадцать, господин вахмистр? (Растопырив пальцы, поднимает обе руки.)
Вернер. Ш-ш, ш-ш, душенька моя, ш-ш!
Тельхейм. Что это значит?
Франциска. Р-раз, и уже на пальце, так, господин вахмистр? (Делает вид, будто быстро надевает кольцо на палец.)
Тельхейм. Ничего не понимаю!
Вернер. Вы, душенька, конечно же, понимаете шутки.
Тельхейм. Я не раз говорил тебе, Вернер, и надеюсь, ты еще помнишь мои слова, что есть пункты, относительно коих нельзя шутить с женщинами.
Вернер. Ей-богу, забыл. Душенька, я прошу вас…
Франциска. Ну коли то была шутка, то я на этот раз вас прощаю.
Тельхейм. Если мне так уж надобно явиться, Франциска, постарайся, чтобы твоя барышня успела прочитать письмо до моего прихода. Это избавит меня от мучения снова думать, снова говорить о том, что я всей душой хотел бы позабыть. Отдай ей! (Он переворачивает письмо, намереваясь передать его Франциске, и видит, что оно вскрыто.) Что я вижу? Франциска, мое письмо вскрыто.
Франциска. Все может быть. (Осматривает письмо.) И правда вскрыто. Кто бы это мог сделать? Но мы вашего письма не читали, господин майор, честное слово, не читали. Да и зачем нам было читать, если тот, кто его писал, сам будет у нас. Мы вас ждем, господин майор. Но знаете что, господин майор, не приходите к нам в таком виде — плохо причесанным, в сапогах. Наденьте башмаки и велите причесать себя{48}. А то обличье у вас очень уж бравое и очень уж прусское!
Тельхейм. Благодарствуй, Франциска.
Франциска. Можно подумать, что прошлую ночь вы провели на биваке.
Тельхейм. Ты почти угадала.
Франциска. Мы тоже принарядимся, а потом сядем за стол. Мы бы охотно пригласили вас пообедать с нами, но ваше присутствие отобьет у нас аппетит, а мы не так уж влюблены, чтобы позабыть о еде.
Тельхейм. Иду, а ты, Франциска, подготовь ее немного, дабы я не внушил презрения ни ей, ни даже самому себе. Идем, Вернер, ты пообедаешь со мной.
Вернер. Здесь, в трактирной зале? Да мне кусок в горло не полезет.
Тельхейм. Нет, у меня в комнате.
Вернер. Ладно, я сейчас приду. Мне надо еще словечком с этой душенькой перекинуться.
Тельхейм. И то дело. (Уходит.)
Явление одиннадцатое
Пауль Вернер, Франциска.
Франциска. Я слушаю вас, господин вахмистр.
Вернер. Скажите, душенька, я, когда вернусь, тоже должен припарадиться?
Франциска. Это уж как вам угодно, господин вахмистр. Мой глаз вы в любом виде тешите. А вот ухо с вами приходится держать востро. Двадцать пальцев, и все в кольцах. Ай-ай-ай, господин вахмистр!
Вернер. Погодите, душенька, я вот что еще хотел вам сказать: эта глупая шутка нечаянно сорвалась у меня с языка! Не думайте вы о ней. Человеку и одного кольца предостаточно. Майор сотни раз мне твердил: «Мерзавец тот солдат, что совратит девушку!» И я с ним вполне согласен! На меня, душенька, можно положиться. Приятного аппетита, душенька! (Уходит.)