Оба стоят в неловком молчании.
П е р е г у д. Сейчас… Может, я смогу сказать более точно. (Разрывает конверт.)
К о р е н е в и ч. Будьте добры.
П е р е г у д (пробежав глазами письмо). Она работает сестрой в прифронтовом госпитале.
К о р е н е в и ч. Обо мне не спрашивает?
П е р е г у д. Просит передать вам привет.
К о р е н е в и ч. А сама небось не напишет.
П е р е г у д. Она удивляется, что бы не отвечаете ей на письма.
К о р е н е в и ч. На письма? Да я их и в глаза не видал. Может, этот шалопут Шумейко теряет их где-нибудь. (Повеселев.) Значит, писала? Позвольте я запишу адрес.
П е р е г у д. Пожалуйста. (Дает ему конверт без письма.)
К о р е н е в и ч (записывает адрес). А замечательно она пела в тот вечер. Помните?
П е р е г у д. Помню, товарищ майор.
К о р е н е в и ч. Очень хорошо пела. И песня такая… душевная. (Отдает конверт.) Спасибо. Идите, готовьтесь! И… (пожимает руку) желаю вам успеха. Дела пойдут хорошо, так скоро на белорусской земле будем.
П е р е г у д. Скорее бы, товарищ майор. По знакомым стежкам легче будет продвигаться.
К о р е н е в и ч. У вас кто-либо остался там?
П е р е г у д. Мать и сестра.
К о р е н е в и ч. Ждут нас там. Ну, еще раз желаю вам успеха.
П е р е г у д козыряет и уходит.
К о р е н е в и ч. На славу или на смерть послал я паренька? Я должен был так поступить… А вместе с тем осадок на душе, как будто я сделал что-то плохое. Что ж, будь что будет. А парня заело. Теперь он на рожон полезет… Если умрет, мне ее тем более не вернуть… Он в ее глазах будет страдальцем и героем. И мертвый надо мной, живым, возьмет верх… Я думал, что рана совсем зажила, а разбередил — и снова больно. Однако надо взять себя в руки. Завтра бой. (Зовет.) Посыльный!
Входит п о с ы л ь н ы й.
Позовите ко мне начальника штаба.
Землянка Перегуда. Д у б о в е ц сидит возле самодельного столика, готовит боевой листок. Р о д н ы й подкладывает в железную печку дрова.
Р о д н ы й. Надо лейтенанту хлеб подогреть.
Д у б о в е ц. Подогрей, он сейчас должен прийти.
Р о д н ы й (достает из чехла лопатку, берет на нарах буханку хлеба и рубит ее лопаткой). Вот замерз! (Рубит.) Как камень.
Д у б о в е ц. С утра было тридцать пять градусов.
Р о д н ы й (кладет кусок хлеба на печку). Как только люди выдерживают! Нам если приходится переночевать на морозе, так мы же одеты… И валенки, и ватники, и подшлемники. А как же тому погорельцу, у которого ни хлеба, ни одежды, ни угла? И дети маленькие… Много людей погибнет.
Д у б о в е ц. О семье ничего не слышно?
Р о д н ы й. Пятьсот километров за фронтом — что о ней услышишь.
Д у б о в е ц. Многие вышли.
Р о д н ы й. Куда ей с ребенком! Жила в деревне. Пока поняла, что происходит, так и убегать некуда. Может, уже в земле.
Д у б о в е ц. У тебя кто — сын или дочь?
Р о д н ы й. Сын был… Павлик. Теперь ему было бы три года.
Пауза. Дубовец пишет.
Испортил он мне жизнь, чтоб ему пусто было.
Д у б о в е ц. Кому это?
Р о д н ы й. Адольфу Гитлеру. Я уже совсем было на дорогу выбился. Построил хату, сын подрос — жене можно было выходить в поле. И в колхозе дела пошли лучше. Можно жить по-человечески. А тут — на тебе, эта бешеная собака. Ох, если бы, кажется, он в мои руки попался!
Д у б о в е ц. Какую бы ты ему кару придумал?
Р о д н ы й. Расстрелять — это для него мало. Мучить — только себя поганить. Я бы его, сукина сына, в клетку посадил и — в зверинец. Пусть бы люди смотрели, как на чудовище, пока не подох бы.
Д у б о в е ц. Рядом с тигром.
Р о д н ы й. Тигру обидно будет. Что ж тигр — зверь как зверь. Ему так определено природой — кормиться мясом. Ему другого выхода нет. А когда человек становится зверем, это страшнее. Разве какой зверь пролил столько крови? А еще бросает листовки: переходите на нашу сторону, у нас новый порядок. Провались ты со своим порядком, гад поганый!
Д у б о в е ц. Наш порядок, выходит, лучше?
Р о д н ы й. Наш — это наш. Мы сами его установили. Если нехорошо, мы сами и поправить можем. А тут нашелся черт лысый со своим порядком.
Д у б о в е ц. Раньше некоторые и не чувствовали, как дорога им Советская власть.
Р о д н ы й. Мало ли чего раньше не чувствовал. Раньше по своей земле ходил и тоже ничего не чувствовал. Земля и земля, что тут такого? А теперь, если бы вернулся, так, кажется, целовал бы эту самую землю.