Н а т а ш а. Если подойдете — тресну этой штукой.
Д я д и ч е в (разводя руками). Почему вы такая сегодня?
Н а т а ш а. Вы уходите в море, и вам странно, что девушки не венчают вас лаврами и не падают перед вами ниц? Я не военно-морской приз, товарищ капитан-лейтенант.
Д я д и ч е в. Напрасно вы так. Я ведь с чистой душой.
Н а т а ш а. И с пустым сердцем. Успокоились? Садитесь, поговорим.
Д я д и ч е в. Я должен бежать… Говорить некогда.
Н а т а ш а. Можно только целовать? Походя, наскоро, по пути.
Д я д и ч е в (растерянно). Я думал потом, после похода…
Н а т а ш а. Я уезжаю к папе. В Свердловск.
Д я д и ч е в. Черт знает что.
Н а т а ш а (вынимает из кармана разноцветный мундштук). Вы мне принесли табак?
Д я д и ч е в. Забыл. Хочу, чтоб вы бросили курить.
Н а т а ш а (прячет мундштук). Говорят, табак смягчает разлуку.
Д я д и ч е в. Наша разлука будет недолгой.
Н а т а ш а. Кто знает! Вдруг мне понравится в Свердловске, я останусь там. Папа подыщет жениха. Тоже какого-нибудь профессора. С бородкой.
Д я д и ч е в. Он будет ровно в пять возвращаться домой. По вечерам вы будете ему читать вслух романы Стивенсона. Он никогда не будет уходить в море. А вы будете вспоминать Север и плакать над Стивенсоном.
Н а т а ш а. Вряд ли. Не люблю романтики.
Д я д и ч е в. Это и заметно… А я то, дурень, сказал Кире, что вы будете здесь… Заботиться о ней, о мальчике…
Н а т а ш а. Вы очень любили Николая Щербака?
Д я д и ч е в. Когда он погиб, мне казалось, что это не он — я погиб… Ну, да вы не поймете все равно!
Н а т а ш а. Не пойму! (Подходит к нему, целует его долгим поцелуем.) Прощайте!
Дядичев хватает фуражку и убегает. Наташа провожает его. Маккри открывает глаза. Встает. Ищет, чего бы выпить, но бутылки на столе пусты.
М а к к р и (напевает). «Какая мутная вода в Гудзоне…» (Рассматривает портрет Николая на стене, затем вынимает пистолет и заглядывает в дуло.)
В дверях К и р а и Н а т а ш а. Маккри не видит их. Он приставляет пистолет к сердцу.
К и р а. Что вы делаете!.. Что вы делаете…
Закрывается стена. Голос из репродуктора: «Отбой воздушной тревоги». Снова коридор перед номерами 21 и 19. По коридору идут Л и д а и Э д К е н е н.
Л и д а. Я готова. Куда мы?
К е н е н. В кино. А потом всю ночь гулять по городу. (С восхищением смотрит на Лиду. Пытается поцеловать ее руку.)
Л и д а (вырывает руку). Не нужно, не нужно, мистер Кенен…
К е н е н. Нужно…
Л и д а. Нет-нет, мистер Кенен…
К е н е н. Да-да, Лида… Лида…
Л и д а. Мистер Кенен…
К е н е н. Нет, не мистер Кенен! Эдвард. Эдвард. Скажи.
Л и д а. Эдвард…
По коридору идет Б о й к о. Он видит Лиду и Кенена. Поворачивается, хочет уйти. Эд замечает его.
К е н е н. Эй, матрос! Камрад!
Бойко козыряет.
Это мой старый знакомый. Друг. (Треплет по щеке Бойко.) Молодец! Ванька!
Бойко отбрасывает его руку.
Л и д а. Вася, что вы…
Б о й к о (сдерживая себя). Убери руки, ты, хамло.
К е н е н. Но-но! (Покровительственно хлопает Бойко по бескозырке.)
Матрос увертывается. Бескозырка слетает, и оттуда падают карточки Лиды. Бойко нагибается, хочет поднять, но Кенен опережает его. Смотрит на карточки, на Лиду.
О! Это вы! (Хохочет.)
Б о й к о (тихо). Отдай. (Отнимает.)
К е н е н (сразу становится серьезен). Это что?
Л и д а. Вы должны извиниться, Вася.
Б о й к о. Перед ним? За которого отдал свою благородную жизнь мой командир Николай Тимофеевич?!
К е н е н (кричит). American fleet is insulted here!
Л и д а. Он говорит, что ты оскорбил американский флот.
Б о й к о. Не американский флот, зачем? Американцы — наши союзники! Я лично его оскорбил, шкуру, труса! (Берет за грудь Кенена.)
Из номера 21 появляется Л а й ф е р т. Он, видимо, очень угнетен, расстроен. По коридору идет Щ е р б а к.
Щ е р б а к. Что здесь происходит?
Л а й ф е р т. Добрый день, контр-адмирал.