Е в д о к и я. Ну и что хорошего? Охальники! Нет, вы скажите, что тут хорошего? Двадцать пять лет — как встретятся, так и начинают охальничать. У, дикобразы! (Забирает чемодан и, плюясь, уходит.)
Тут Кленов и Лапшин, изнемогая от смеха, бросаются в кресла. Хлопнула дверь за Евдокией Семеновной.
Л а п ш и н (вытирая слезы). Санкта симплицитас!
К л е н о в (высмеявшись). Нехорошо, ваше преосвященство.
Л а п ш и н (удовлетворенно садится на диван). Нет, неплохо. Веселье способствует долголетию.
К л е н о в. А вы решили всех пережить?
Л а п ш и н. Всех, к сожалению, не удастся. Наиболее глупых.
К л е н о в. А говорят, дураки долго живут.
Л а п ш и н. Не всегда. Я, например, знаю одного дурака, который хочет прожить как можно меньше.
К л е н о в. Разве?
Л а п ш и н. Вот, например, позавчера одному дураку стало вдруг дурно в редакции и был вызван доктор Вассерман. А вчера в поликлинике был консилиум в составе Вассермана и Быкова.
К л е н о в. Превосходно! Вы, оказывается, не только доктор, но и факир! Недаром вас так тянет в цирк.
Л а п ш и н. Что было потом?
К л е н о в. Два колдуна и одна колдунья долго простукивали дурака, прослушивали, покачивали головами и вздыхали. Потом положили на диван.
Л а п ш и н. Дурак, конечно, думал, что его хотят казнить. Но, оказывается, это снимали электрокардиограмму. Записывали движение его темного сердца.
К л е н о в. Они долго писали. Все вместе со своим заключением вложили в конверт, велели переслать его в госпиталь, куда я должен завтра явиться и куда я не явлюсь, потому что буду здесь.
Л а п ш и н. Нет, умного человека никогда не назовут дураком.
К л е н о в. Послушайте! Когда они запечатали конверт, я незаметно украл его. И ушел. И вот он. (Вынимает из кармана конверт.) И привез его вам. Ибо, если есть на свете хоть один врач, которому я верю, — это, к сожалению, вы, ваше преосвященство.
Л а п ш и н. Вы еще и жулик!
К л е н о в (показывая на конверт). Вскроем?
Л а п ш и н. Никогда!
К л е н о в. А потом заклеим и подкинем обратно.
Л а п ш и н. У меня есть бритвочка.
К л е н о в. Лучше это делать карандашом. Сюда вставляется карандаш… Затем карандаш вращают.
Л а п ш и н. Дайте-ка!
К л е н о в. Э, нет!
Л а п ш и н. Дайте!
К л е н о в. Кто из нас больной?
Л а п ш и н. А кто из нас врач?
К л е н о в. А чье кружение сердца тут снято?
Л а п ш и н. Вы будете сидеть смирно и ждать, пока я прочту. (Вынимает бумагу, надевает вторую пару очков, рассматривает.)
К л е н о в. Я скажу, что это вы научили. И дали бритвочку и карандаш.
Л а п ш и н (лицо у него становится сразу серьезным, профессионально озабоченным. Кленов наблюдает за ним). Перестаньте шуметь, попугаи. (Снимает очки, прячет в конверт бумагу, вынимает часы, берет за руку Кленова, слушает пульс.) Минутку…
В комнате становится тихо, так тихо, что слышны удары часов на камине. У Лапшина и Кленова серьезные, напряженные лица. Паузу прерывает резкий шум самолета, идущего на посадку.
(Прячет часы.) Вы завтра поедете в город, явитесь в комиссию и отдадите этот конверт.
К л е н о в. Завтра я буду здесь.
Л а п ш и н. Завтра вы будете там. Слушайте, Ярослав, вам под пятьдесят.
К л е н о в. Сорок девять.
Л а п ш и н. Под пятьдесят.
К л е н о в. Сорок девять!
Л а п ш и н. Хорошо. Сорок девять. Под пятьдесят. В таком возрасте не рекомендуется шутить со старой дамой с косой на плече; она не понимает шуток. Завтра вы отдадите этот конверт по назначению, затем поедете в санаторий. На два-три месяца. Сколько понадобится. Я понятно говорю? Завтра.
К л е н о в. Послезавтра.
Л а п ш и н. Завтра.
К л е н о в. Я поеду в город послезавтра.
Л а п ш и н. Хорошо. При одном условии. За это время никаких лыж. Ни одной капли вина. (Строго и внушительно.) И ни одной папиросы.
К л е н о в. Это уже не одно, а три условия. Черт с вами! (Вынимает из кармана коробку папирос и забрасывает ее на самый верх книжной полки.) Я и сам собирался.
Л а п ш и н. Вы знаете латынь?
К л е н о в. Плохо.
Л а п ш и н. Нигиль нимес. Ничего слишком. Или никаких крайностей. Или ничего очень. Никаких чрезмерностей. Вы меня поняли?
К л е н о в. Смекаю.
Л а п ш и н. Это называется в медицине метод Фолье. Дайте мне листок бумаги и вечное перо. Смотрите, я пишу: «Нигиль нимес». Вы кладете эту записку в верхний боковой карман. Если вы почувствуете, что начинаете горячиться, вам хочется закурить, или выпить стакан вина, или кому-нибудь дать в морду, вы вспоминаете про эту записку, лезете в боковой карман, смотрите на нее пятнадцать секунд и кладете обратно. Только при этом условии я разрешаю вам остаться здесь еще на сутки.