Анна садится за стол. Из-за занавески выбегает В и т я, сын Николая, с подушкой и одеялом и ложится на кушетку.
В и т я. Мама!
А н н а (увидев его). Ты почему не спишь?
В и т я. Жарко очень. Он ушел?
А н н а. Ты слышал, как мы разговаривали с отцом?
В и т я. Я слышал, как он ушел. Когда теперь вернется?
А н н а. Скоро. Спи, малыш.
В и т я. Это его командир вызывает?
А н н а. Конечно. И все летчики ждут этой минуты. Тогда они говорят: «Подожди. Я скоро вернусь». Вот и ты, когда вырастешь, будешь так же прощаться со мной, с женой, с сыном.
В и т я. Я буду приходить к командиру раньше всех. Чтобы он сказал: «Какой у Гастелло сын! Большой молодец!» Мы с отцом будем вместе летать во все страны на свете. Правда, мама?
А н н а. Правда, правда, если ты будешь нас слушаться и если ты не будешь просыпаться среди ночи.
В и т я. Но я уже выспался. Почитай мне…
А н н а. Что это за новости! Немедленно спи.
В и т я. Я не могу немедленно. Ты мне, мама, почитай, ну немножечко, ну чуточку… Вот эту книгу, мне ее папа читал. Вот здесь он остановился. Ты почитай, а я засну.
А н н а. Ну, уж пользуйся праздником. Что это за книжка?
В и т я. Вот здесь он остановился. Как они все заблудились в лесу. И была ночь… А Данко их вел.
А н н а (читает). «Что сделаю я для людей?! — сильнее грома…»
В и т я. «…крикнул Данко».
А н н а. «И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой. Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца…
— Идем! — крикнул Данко и бросился вперед на свое места, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям…»
Кабинет командира полка. На сцене М о р о з о в, Г а р и н, Г а с т е л л о.
М о р о з о в. Сообщение мое будет кратким, товарищи командиры. Обстановка говорит о необходимости подтянуть работу всего нашего соединения. Это касается личного состава, материальной части. Это касается, в первую очередь, вас. Особенно Гарина. Я совершенно неудовлетворен вашей работой.
Г а р и н. Для этого вы вызвали нас к себе? Ночью?
М о р о з о в. Да. Для этого я вызвал вас к себе ночью. Завтра я уже не буду говорить с вами так, как говорю сегодня.
Г а р и н. Вы, может быть, смените командиров эскадрилий?
М о р о з о в. Если понадобится, да.
Г а р и н. Вряд ли вам так легко удастся. У Гарина есть кое-какие заслуги в авиации. Гарина знает вся страна.
М о р о з о в. Здесь речь идет не о прошлых заслугах, а о том, что нужно авиации сегодня. Извольте выполнять.
Г а р и н. Товарищ майор. Вы старше меня по годам и по должности. Но это не дает вам права оскорблять меня.
М о р о з о в. Извольте выполнять.
Н и к о л а й. Разрешите мне, товарищ майор?
М о р о з о в. Говорите, Гастелло.
Н и к о л а й. Никто не оскорбляет тебя сейчас, Сергей Гарин. Очевидно, мы недостаточно требовательны к самим себе и к нашим летчикам. Машины находятся в плохом состоянии. Ты считаешь, что я не смею говорить так тебе, моему учителю. Но я обязан сказать. Это в равной степени касается нас обоих, и у нас нет никаких оснований ни на кого обижаться.
Г а р и н. К чему ты мне читаешь эту мораль? Глупо!
Н и к о л а й. Не так уж глупо, если представить себе, что это сможет стать помехой в войне.
Г а р и н. В какой войне? С кем? Не хочешь ли ты сказать, что кто-нибудь собирается напасть на нас? Кто? Немцы? Что за паника! Что за неверие в наши силы! Германия, у которой мирный договор с нами, авиация которой уже потрепана в боях, посмеет посягнуть на нас? Никогда!
Н и к о л а й. А если посмеет?
Г а р и н. Пусть сунутся! Для их разгрома понадобятся не месяцы, не дни, а часы.
Н и к о л а й. А если не часы, не дни и не месяцы?
Г а р и н. Вот ты как заговорил? Ты сомневаешься в нашей силе.
Н и к о л а й. Я сомневаюсь в твоей искренности. Так может говорить либо ослепленный человек…
Г а р и н. Либо?
М о р о з о в. Я прекращаю вашу дискуссию. Вы выбрали для нее неудачное время.
Г а р и н. О пораженческих взглядах капитана Гастелло я поставлю вопрос в партийной организации. Вы же, как командир полка, должны разобраться в Гастелло как в летчике, воспитателе военных пилотов. Меня вы обвиняете в недостатке требовательности, в запущенности материальной части. Но меня никто еще не считал плохим летчиком. А капитан Гастелло, по моему глубокому убеждению, отстал в искусстве пилотирования. И сейчас его слова — не более, чем трусость и неуверенность в своих силах.