Драмы

Свободно плакать: не стыдитесь.
Но, честность, я к тебе взываю
И говорю, что час настал
Одною мерою измерить
Благоразумие и храбрость.
Но пусть умолкнет огорченье,
Пусть мне не позволяет честь,
Пусть мне не позволяет храбрость
Искать во вздохах облегченья;
Кто утешенья ищет в слове,
Тот низко льстит своей беде.
Но к случаю скорей приступим.
Найдем, быть может, объясненье.
О, если б мог его найти я!
О, если б Бог того хотел!
Я ночью прибыл, это правда;
Но дверь открыли мне немедля,
И я нашел свою супругу
Спокойной, ясной, как всегда.
Насчет того, что мне сказали,
Что человек там находился,
Она, — и в этом оправданье, —
Сама сказала мне о том.
Свеча упала и погасла,
Но разве есть какой свидетель,
Который мог бы опровергнуть,
Что это просто случай был?
Нашел кинжал я, но возможно,
Что был обронен он слугою,
Был кем-нибудь из слуг потерян.
А если он (о, горе мне!)
Такой, как шпага у Инфанта,
Возможно, что такая ж точно
Другая шпага есть: отделка
Ее не так уж странна.
И если ближе все рассмотрим,
И если (горе!) допущу я,
Что это был кинжал Инфанта,
Что даже в доме был он сам, —
Хоть я не мог его не видеть, —
Вполне возможно, что Менсия
В том не была совсем виновна,
Затем, что золото не раз
У слуг вниманье усыпляло.
Ну, вот: какое облегченье,
Что все так тонко рассмотрел я!
Покончим доводы свои,
Все к одному они приводят,
К тому, что я есть я, Менсия —
Менсия. Никого нет в мире,
Кто мог бы тьмою запятнать
Такой прекрасный блеск и чистый.
— Нет, мог, как дурно говорю я,
Одной довольно черной тучки.
Хоть солнца ей не запятнать,
Но солнце затемнить ей можно,
Не погасив, холодным сделать.
Какой закон несправедливый
Невинному велит страдать?
Велит, чтоб умер безгреховный?
Ты, честь, в опасном положеньи,
Тебе нет верного мгновенья,
В своей могиле ты живешь:
Раз ты от женщины зависишь,
Ты ходишь каждый миг над гробом,
Ты видишь смерть ежеминутно.
О, честь, я излечу тебя,
И если первая случайность
Так на опасность указует,
Пускай, как первое лекарство,
Вреду я двери затворю,
Войти недугу не дозволю.
И вот, как Врач своей же чести,
Тебе даю я предписанье —
Хранить молчание и ждать:
То будет самой первой мерой;
Затем, себе даю советы:
Перед женою быть любезным,
Ее вниманьем окружить,
Любовью, лаской и заботой,
То защитительные силы,
Чтоб вместе с грубым обращеньем
Недуг зловещий не возрос;
Затем что ревность, оскорбленья,
И подозренья, и упреки
Не столько женщину излечат,
Насколько сделают больной.
Домой опять отправлюсь ночью,
И, в дом тайком войдя, увижу,
Насколько зло укоренилось;
А до тех пор сокрою все,
Пока не выясню, коль можно,
Мое несчастие и пытку,
И оскорбленье, и суровость,
И унижение, и скорбь,
И удивленье, и безумье,
И оскорбительность заботы,
И унизительность обиды,
И ревность. Ревность, я сказал?
О, горе, как я дурно сделал!
Вернись, мой возглас, в грудь скорее,
Но нет, раз грудь моя рождает
Подобный смертоносный яд,
И раз во вне его извергнув,
Не умер я, умру, принявши
Его обратно; Потому что
Так об ехидне говорят,
Что, если вне себя увидит
Она свой яд, он ей смертелен.
Сказал я — ревность, так довольно,
Коль только ревность я сказал;
Затем, что, если муж узнает,
Что ревность в нем, — нет больше средства
И, честь леча, к последней мере
Прибегнуть должен честный врач.