— Вы не в настроении.
Он вдруг одарил ее одной из своих искренних улыбок — мальчишеской, от уха до уха, с ямочками на обеих щеках — улыбкой, от которой щемило сердце, а ее в особенности.
— Неужели я замучил вас своими злыми шутками, моя дорогая Эва? Умоляю, простите меня.
Она сделала глоток чаю.
— Хорошо, но только если вы расскажете, что вас беспокоит.
Он поставил свою трость-меч сбоку от кресла.
— Мои механизмы и труды уже должны вовсю приносить чудесные спелые плоды, а ничего и нет.
— Иногда я думаю, что для вас же было бы лучше, если бы не все делалось по-вашему, — воскликнула она весело.
— Правда? — Он бросил на нее мрачный взгляд. — Но, дорогая, меня это просто приводит в бешенство. А вы знаете, каков я в гневе.
Она отвела взгляд. Ее бил озноб, хотя в комнате было тепло. Валентайн мог изображать кого угодно: денди или недотепу, если ему было угодно, — однако те, кто недооценивал герцога вследствие его манер, весьма рисковали. И потом весьма сожалели.
— Это из-за того одолжения, которое я вам сделала? — осторожно поинтересовалась она.
— Возможно. — Он резко придвинулся к столу и схватил бисквитное пирожное. — Шестеренки стучат, колесики крутятся, часики тикают. Однажды, моя дорогая Эва, я буду править этим городом… нет, этим самым островом. И попомните мои слова — не найдется в мире правителя мудрее!
С этими словами он сунул пирожное в рот и улыбнулся.
Кому-нибудь могло бы показаться, что у него смешной вид — с крошками апельсиновой глазури в уголках рта — и что он строит воздушные замки. Но Эва-то знала, потому что видела истинную силу воли герцога Монтгомери. И от этого видения едва уцелела.
Глава 8
Назавтра, с утра пораньше, Феба кралась коридорами Уэйкфилд-хауса. Проходя мимо гостиной, слышала, как горничная выметала золу из камина, но за этим исключением поблизости не было ни души. Что ей и было нужно.
Днем от нее ни на шаг не отходила охрана, приставленная Максимусом, а ей всего лишь хотелось улучить момент побыть одной. Наедине с собой она чувствовала себя свободной, как когда-то.
Вспомнив, что стремление к свободе стоило ей Тревельона, она остановилась. Не лучше ли теперь, когда полностью ослепла, ей научиться принимать свою несвободу — свою клетку? Вероятно, она по глупости отказывалась принимать простой факт: слепота накладывает на человека определенные ограничения, — но сейчас уже почти смирилась. Ничего не поделаешь — она вынуждена на кого-то полагаться, выбирая себе наряды или пытаясь сориентироваться в незнакомой обстановке. Ей требуется помощь, чтобы отыскать еду на столе и не ткнуться пальцами в чью-нибудь тарелку. Она больше не может читать сама, не видит игру актеров на сцене театра, не может любоваться живописью, а только слышит восторженные отклики.
А еще она никогда не увидит улыбку Тревельона.
Неужели ей придется насовсем отказаться и от прогулок?
Разве стремление к свободе не нормальное явление? Разве не рвется на свободу каждое человеческое существо независимо от обстоятельств?
В прошлом Максимус держал ее в клетке — пусть так, зато теперь, поняла она, ее решимость покончить с ограничениями сделалась сильна, как никогда, вероятно потому, что за это время она стала взрослой.
Вероятно, просто натерпелась по горло.
Покачав головой, Феба продолжила путь по коридору, натолкнулась на стол — его что, передвинули? — но удержалась на ногах, сумела-таки добраться до двери черного хода и открыла ее. Птицы громко приветствовали новый день. Воздух был свеж, еще хранил прохладу едва отступившей ночи, а стоило Фебе ступить в траву, как подол платья вымок от утренней росы.
Феба радостно вздохнула. Целая вечность прошла с того дня, как она совершила паломничество в конюшни. Пусть верховая езда теперь не для нее, но даже хотя бы побывать в конюшне: услышать глухой перестук копыт в сене, тихое ржание, почувствовать запах лошадей и навоза — для нее было счастьем.
Разумеется, Тревельон не одобрил ее затею отправиться в одиночку — пусть даже в столь прозаическое место, как конюшни Уэйкфилд-хауса, — и настоял на том, чтобы ее сопровождать, чему в начале их истории она яростно противилась, но потом…
Феба вздохнула, порхая среди своих цветов, касаясь ладонью влажных бутонов, и капли росы осыпали ее словно дождем. В утреннем воздухе аромат роз был сладок и свеж. Совсем недавно она радовалась обществу Тревельона: он, кажется, любил лошадей не меньше, чем она сама, — а теперь, без него, ей было одиноко, и чего скрывать? — не хватало его. Кто бы мог подумать? Когда он только появился в ее жизни, она сочла его суровым, застегнутым на все пуговицы и совершенно непреклонным в том, что касалось ее безопасности. Что же, по правде говоря, таким он и был, и в те дни ей казалось, что его постоянное присутствие сведет ее с ума, а теперь отчаянно хотелось вернуть назад.