— Он прискачет сюда, теперь уже недолго, и нам заплатят остальное, — отчетливо произнес тот, что с ирландским акцентом.
Молодой голос что-то ответил, но так тихо, что было невозможно разобрать.
— С ним ведь священник, какой-нибудь старый хрыч, — добавил ирландец, и сердце Фебы ухнуло в пропасть.
Если Максимус не поспешит на помощь, ее насильно выдадут замуж — в этом теперь не было сомнения.
— Рассказывай все, что знаешь, — потребовал Тревельон тихим и ровным, но не предвещавшим ничего хорошего голосом. — И тогда, возможно, не отправишься на виселицу.
— Я… За что? Ничего такого я не делала! — выкрикнула Пауэрс, съежившись на стуле.
Ее привели в одну из пустых комнат в задней части дома, и они с капитаном остались вдвоем, с глазу на глаз. И хотя Тревельону ни разу в жизни не приходило в голову ударить женщину, сейчас у него чесались руки.
Горничной явно что-то было известно, и эта бравада — в то время, как Феба в опасности, когда, быть может, в эту самую минуту даже подвергается худшему из бесчестий, что может выпасть на долю женщины… — его бесила.
Тревельон с такой силой сжал подлокотники, нагнувшись к самому лицу горничной, что побелели костяшки пальцев.
— Не пытайся мне лгать. Если хоть волос упадет с головы твоей хозяйки, то я положу собственную жизнь на то, чтобы превратить в кошмар твою!
— Пощадите! — вскричала горничная. — Я не знала, что они пойдут на такое! Клянусь, не знала! Не надо говорить герцогу!
Тревельон встряхнул стул, так что зубы Пауэрс клацнули.
— Кто? Говори, паршивка!
— Он не назвался! — От страха ее глаза едва не вылезали из орбит. В другое время Тревельон устыдился бы, что довел женщину до такого состояния, но не сейчас. — Правда! Он… похоже, он ирландец.
Десять минут спустя Тревельон вошел в кабинет герцога. Уэйкфилд по-прежнему ходил взад-вперед, как будто не мог допустить и мысли, чтобы сесть, пока сестра в опасности.
— Что вы узнали?
— Ее подкупил некто с ирландским акцентом, и сумма была довольно внушительной. Пауэрс сообщила этому человеку, что леди Феба любит бывать на конюшне ранним утром. Она заметила только, что у него темные волосы, одежда чистая, хоть и поношенная, и он явно из простонародья. Она встречалась с ним дважды; единственное, что она смогла добавить, так это что он упомянул, будто снимает комнаты неподалеку от Ковент-Гардена.
Уэйкфилд тут же приказал Крейвену:
— Немедленно разошлите людей, чтобы прочесали все пансионы в этом районе и прилегающих кварталах.
— Слушаюсь, ваша светлость!
Камердинер спешно покинул кабинет, а Тревельон молча смотрел на Уэйкфилда, прекрасно понимая, что говорить герцогу о бессмысленности поставленной перед своими людьми задачи бесполезно. Ковент-Гарден и прилегающие кварталы — слишком обширный район для поисков.
Герцог продолжал расхаживать перед камином, словно зверь в клетке, пока не вернулся Крейвен и кивком не сообщил, что вся мужская прислуга Уэйкфилд-хауса отправилась на поиски.
— А это кто? — вдруг спросил его светлость, и обернувшись, Тревельон увидел в дверях Рида и Алфа.
— Лучший в Лондоне поставщик сведений, — представил Тревельон девушку. — Рид сказал, зачем ты нам?
Она утвердительно мотнула головой.
— Что можешь сообщить?
Девушка мяла в грязных руках бесформенную шляпу, глядя хоть и с вызовом, но в то же время испуганно. Вероятно, ей еще не приходилось бывать в таком богатом доме.
— Слыхала, что к Мод привезли новенькую, только волосы у нее черные.
Тревельон покачал головой.
— Не то.
— А еще час назад из Темзы выловили женский труп, — добавила девица.
— Боже сохрани! — воскликнула герцогиня, и Уэйкфилд поспешил к жене и взял ее за руку.
— И это мимо, — раздраженно сказал Тревельон, в душе моля Бога, чтобы так оно и было. Нет, не стали бы они похищать Фебу лишь для того, чтобы убить: живая, она стоила гораздо дороже. — Что еще?
— Разве что вот еще: какую-то женщину вытащили из кареты с мешком на голове, — сообщила девица, нахмурив брови.
Тревельон встрепенулся, весь напрягся.
— Где?
— Узкий переулок с южной стороны Ковент-Гардена. Там еще рядом сапожник живет.
— Знаешь это место? — спросил Тревельон.
Она кивнула.
— Тогда веди меня туда.
— И меня!
Герцог попытался вырваться из объятий жены, но та не отпускала:
— Максимус, ты должен остаться здесь на тот случай, если будут известия.
Герцог непонимающе уставился на нее, но на лице леди Уэйкфилд была написана непреклонность.