— Вот эта, — Джеймс коснулся ее указательным пальцем маленькой гладкой раковины, — темно-синяя снаружи и бледно-голубая внутри. Эта, — он направил ее палец на ребристую поверхность открытой раковины гребешка, — нежно-розовая.
Такого же оттенка, что и ее разрумянившиеся щеки, хотя вслух он этого не сказал.
Она подняла голову, словно взглянула ему в лицо. Ветер бросил ей выбившуюся прядь поперек сочного рта, и она улыбнулась — именно ему. Тревельону захотелось задержать эту улыбку, навеки сохранить в своем сердце, но вместо того он хрипло сказал:
— Бетти собрала нам корзинку для пикника.
Феба просияла.
— Вот и чудесно!
— Пойдемте.
Взяв за руку, свободную от ракушек, он повел ее вверх по пляжу, туда, где Риган щипала скудную травку, отстегнул от седла корзину и старое одеяло. Отыскав местечко, где песок был сухим, он расстелил одеяло, и Феба села, а потом воскликнула:
— Ой, я намочила юбки!
Он взглянул на мокрые юбки, закрывавшие ее босые ноги, и посоветовал:
— Закатайте их наверх. Тут некому смотреть, кроме Риган, но я сомневаюсь, что ей будет интересно.
— А если кто-нибудь придет?
Тревельон пожал плечами.
— Зачем кому-то сюда приходить? Разве что на пикник.
Улыбнувшись, Феба подняла юбки, обнажив ноги по колено.
Оторвав взгляд от этого восхитительного зрелища, Тревельон открыл корзинку.
— Бетти положила нам хлеба, сыру, несколько яблок и бутылку вина. — Он поднял голову. — Понимаю, вы разочарованы — ведь здесь нет пива!
— Не говорите глупости. — Феба протянула ему раковины. — Можете положить их куда-нибудь в надежное место?
Усмехнувшись, Тревельон стал упаковывать обыкновенные ракушки так тщательно, словно это были жемчужины, потом налил в фаянсовую кружку вина, гадая, доводилось ли ей когда-нибудь пить из столь грубой посудины. Но Феба, похоже, не возражала, попивая вино и аккуратно откусывая от ломтика сыра, который он ей дал.
Внезапно она повернулась к нему, и лицо ее было необыкновенно серьезным.
— Скажите, Долли всегда была такой?
— Слабоумной, хотите сказать? — Его слова были суровыми, но тон голоса — совсем другим. — Да, или, во всяком случае, мне так сказали. У нашей матери были трудные роды, и сначала все думали, что девочка умрет, но она выжила и росла очень болезненной. — Тревельон отломил кусок хлеба, но, похоже, не знал, что с ним делать. — У нее любящее сердце, вы это знаете. Всюду ходила за мной по пятам, когда мы были еще детьми. И хотя я младше ее на четыре года, была на моем попечении, сколько себя помню.
— Что вы хотите сказать?
— Ну… — Он положил кусочек хлеба в рот и прожевал, прежде чем ответить. — Как вы знаете, наша мать умерла, когда мне было четыре, так что у нас остался только отец. Ему нужно было заниматься лошадьми. Конечно, у нас были слуги: Бетти поступила к нам, когда мне исполнилось десять или около того — но отец приказал мне присматривать за Долли, чтобы она себе как-нибудь не навредила — не сунулась в огонь, например, или не заблудилась на пустоши. Ну, всякое такое.
Брови Фебы сошлись на переносице.
— Но это же большая ответственность для ребенка!
Тревельон пожал плечами, хотя Феба не могла этого видеть, и горько усмехнулся.
— Отец мне доверял. Кто-то же должен был присматривать за Долли, пока он занят. А потом мы оба стали взрослыми, и мне полагалось беречь ее от беды иного рода.
Феба в недоумении нахмурилась.
— Иного рода?
Джеймс догадался.
— А-а, вы же не знаете. Долли очень хорошенькая, несмотря на… обстоятельства. У нее темные волосы — теперь уже седеющие, конечно же — и отцовские голубые глаза. В юности… — Он резко вздохнул, припоминая тот день: страшную тревогу за Долли, как нашел ее наконец. Волосы и одежда в беспорядке. Замешательство на милом детском лице. Свою ярость — и стыд, когда пришлось рассказать отцу. — В общем, я не оправдал доверие, и все это закончилось… так как закончилось.
— Так… так появилась на свет Агнес?
— Да. И простите: мне не следовало рассказывать о таких ужасах.
Она вскинула подбородок.
— Да нет, что вы: извиняться следовало бы мне, ведь это я заставила вас вспоминать.
На это он ничего не ответил.
— Расскажите, как выглядит Агнес.
— Хорошенькая. Темноволосая, как ее мать, как все Тревельоны, только глаза не наши. У Агнес они зеленые. — Тревельон раздраженно швырнул хлебную корку в стаю чаек, что крутились неподалеку.
— А у вас глаза не зеленые, правда? — Феба придвинулась ближе. — Они голубые.
Джеймс замер, увидев, как она наклоняется к нему.