— Сначала, может, он и рассердится, — согласился Джеймс, — но она уже достаточно взрослая, чтобы объяснить свои поступки. К тому же вряд ли отец будет гневаться не нее долго.
— Вы думаете, что мистер Тревельон позволит ей видеться с лордом Фэйром?
— Не знаю. Барон ему никогда особенно не нравился.
Феба задумалась.
— Как по-вашему — лорд Фэйр может желать ей зла?
— Нет, ни в коем случае. Похоже, он просто хочет с ней подружиться, узнать получше. Джеймс со вздохом откинул одеяло и лег рядом. В постели сразу же стало тесно.
Феба нашла его руку, чтобы обнял. Он так и не снял рубашку.
— Наверное, до сегодняшнего дня он просто не знал, как подступиться к вашему отцу.
— Может быть, но я думаю — просто до Фэйра дошло, что он может лишиться Агнес, если я прекращу их встречи. А он этого не хочет. — В его голосе звучали металлические нотки. — Все это моя вина: нужно было лучше смотреть за Долли.
— Кто мог подумать! — возразила Феба. — К тому же вы были так молоды!
— Двадцать два — не так уж и мало! Больше, чем вам.
Феба крепко сжала его руку, чтобы хоть немного утешить.
— Мне стало скучно, — тихим и печальным голосом продолжил Джеймс. — Долли пошла в лавку купить конфет. Я оставил ее всего на пару минут, чтобы взглянуть на новую книгу по коневодству, которую торговец получил по случаю, а когда вернулся, сестры уже не было. Я нашел ее часа через два — на кладбище позади церкви.
Феба успокаивающе гладила его руку, пытаясь найти правильные слова, чтобы смягчить застарелую боль.
— И тогда вы бежали от закона, чтобы встать на службу короне. Вы понимали, что рискуете?
Она почувствовала движение — Джеймс пожал плечами.
— А у меня что, был выбор после того, как я избил Джеффри? Мне пришлось бежать в ту же ночь. А в лошадях я разбираюсь, как мало в чем еще. Драгуны — это кавалерийский полк, самое подходящее для меня место.
— Наверное, вам было очень одиноко: тосковали по дому. Подумать только: изгнанник, лишенный отчего дома!
— Я писал длинные письма, хотя отец отвечал редко и скупо, — тихо продолжал Джеймс. — Долли не умеет ни читать, ни писать, поэтому от нее весточек не было. Письма из дому я стал получать, когда Агнес обучилась грамоте.
Феба села, не отпуская его руки.
— И что говорилось в этих письмах?
— Обо всем понемногу. Агнес писала почти каждую неделю. — Голос Джеймса потеплел. — Сначала в ее письмах было полно ошибок, зато она рассказывала мне и про лошадей, и про Долли, и про отца. Смешно, но в этих письмах она изображала его добрым и любящим! В жизни я его таким не помнил.
— Дедушки-бабушки, как правило, обожают внуков, — улыбнулась Феба, погладила его руку, положила ладонь на широкое плечо, а потом ее пальцы пробрались к вороту его рубашки и начали ее расстегивать. — Вы же знаете: она вас стесняется, — вот и не писала об этом.
— Вот этого я и не могу понять, — возразил Джеймс. — В своих письмах она рассказывала мне обо всем, даже небольшую вышивку прислала. Я пользовался ею, как закладкой для книг.
— Я бы возразила на это, что в жизни вы действительно способны внушить робость, не то что в письмах. Вам следует проводить с ней больше времени.
Она помогла ему снять рубашку.
— И о чем мне с ней говорить?
Она бы закатила глаза, если бы точно знала, что он это увидит.
— Поговорите с ней о лошадях, о Тоби, о дедушке. Расскажите, какой была Долли в детстве, и о том, какой вы помните свою маму. Право же, это ничуть не хуже, чем письма, а Агнес говорила, что письма у вас были замечательные.
— Разумеется, — проговорил он обиженным голосом.
— Вот и хорошо.
— Просто отлично. Наверное, вы смеетесь надо мной, миледи.
— Разве что чуть-чуть. — Феба нагнулась, коснулась губами его соска и почувствовала, как он вздрогнул, услышала судорожный вздох.
Правильно ли это? Может, леди не полагается так себя вести? Но именно этого ей хотелось с самого полудня.
Язык ощутил слабый привкус соли и чего-то еще. Она обвела пальцем маленькую бусинку, коснулась языком и опять услышала его вздох. Когда он уехал, она сходила с ума от страха. Боялась не только за него, но и за себя тоже, — вот эгоистка! Она не хотела терять Джеймса: он стал ее спутником, другом, любовником, самым важным человеком жизни, где было так много всяких «нельзя», — хотя даже не знала наверняка, как он относится к ней. С жадностью — да, в этом Феба не сомневалась, но было ли что-то еще? Да, еще долг — как же она ненавидела это слово!
Может ли одно лишь чувство долга привязывать его к ней? Ах как ей не хотелось, чтобы было так! Она мечтала, чтобы Джеймс Тревельон стал для нее всем, хотела прожить с ним до конца своих дней.