— А вы?
— Я самый первый.
Ее охватил жар — таким твердым, без малейших колебаний, был его ответ. Она наклонилась к Тревельону:
— Тогда почему вы сняли две комнаты? Не хотите, чтобы мы спали вместе?
— Попробуйте здешнее пиво, — проигнорировал Джеймс ее вопрос. — Оно цвета дуба. Думаю, вам понравится.
Ах вот как! Не на ту напал!
— Джеймс…
— Вот и мясо! — Та же официантка поставила на стол тарелки с ужином.
Феба нащупала оловянные блюда и теплое мясо в густой подливке.
Сердобольная девица ахнула и с сожалением причмокнула языком.
— Ну как малое дитя! Сунула пальцы прямо в тарелку.
Феба застыла. Тревельон что-то проворчал, а потом послышался звон монет и его раздраженный голос:
— Сегодня нам ваша помощь больше не понадобится. Вы свободны.
Девица фыркнула и потопала прочь. Феба же, хоть и чувствовала, как горят щеки, облизнула пальцы, расправила плечи, взяла вилку и аккуратно наколола кусочек мяса.
Тревельон тихо рассмеялся, Феба замерла, а потом услышала его голос, такой бархатный, проникновенный:
— Вы же принцесса. Вы знали об этом? Я поражен, как у нее хватило смелости вообще при вас сказать хоть слово. Впрочем, она просто не успела вас рассмотреть, потому что, стоит взглянуть на вас повнимательнее, и любой скажет: маленькая принцесса-амазонка.
Ее губы сложились в улыбку — понятно, что он хотел ее успокоить, но все равно приятно. — Уверена, вы преувеличиваете.
— Ничего подобного! Где бы вы ни появились, все мужчины смотрят только на вас, и ваша слепота здесь ни при чем: просто они видят, какая вы красивая, видят лицо и роскошную фигуру.
О-о, как же загорелись щеки!
— Но если кто взглянет пристальнее, увидит и другое: отважную девушку, которая сражается со своим недугом каждый день, но делает это с улыбкой, без нытья и отчаяния. А теперь забудьте все неприятности и пейте пиво.
Феба выпила, слизнула пену с губ, а Джеймс, накрыв ее руку своей большой теплой ладонью, спросил:
— Ну как?
— Мне нравится, очень нравится! Кажется, придется просить Максимуса, чтобы в Уэйкфилд-хаусе мне подавали пиво каждый раз, как сяду за стол.
Тревельон поперхнулся.
— Хотел бы я видеть лицо Уэйкфилда, когда станете говорить ему об этом.
Феба вздернула подбородок, явно довольна собой.
— Ничего, пусть привыкает!
Тревельон же громко рассмеялся.
Еда хоть и не отличалась изысканностью, зато была вкусной и сытной. Когда ужин подошел к концу, Тревельон отошел о чем-то переговорить с хозяином, а она осталась сидеть.
— Идемте. — Джеймс, вернувшись, помог ей встать. — Позвольте проводить вас в вашу комнату.
Феба молча кивнула. Через день-другой они будут в Лондоне, и ночевать в разных комнатах сейчас, когда это еще возможно, — непростительное расточительство.
Они преодолели лестничный марш по скрипевшим под ногами деревянным ступенькам. Гомон голосов из общего зала почти не долетал до их ушей, поскольку они направлялись в заднюю часть дома.
— Без роскоши, конечно, — заметил Джеймс, открывая дверь, — но хозяин уверяет, что это лучшая комната в гостинице.
Он провел ее внутрь, по-прежнему держа за руку, а когда закрыл дверь, Феба обернулась к нему.
— Мне показалось, что вы сняли себе отдельный номер.
Его трость с громким стуком упала на пол, а он взял Фебу за другую руку и привлек к себе.
— Я сказал хозяину, что произошла ошибка и вторая комната нам не нужна.
— Ах, как я рада!
Феба обхватила ладонями его лицо и чуть пригнула голову, чтобы добраться до губ. В этот поцелуй она вложила всю страсть, все отчаяние. Она так его хотела — сейчас и навсегда.
— Феба, — со стоном произнес он, едва отдышавшись от поцелуя.
Она никогда не слышала, чтобы у него был такой низкий голос! А когда он внезапно подхватил ее на руки и мир закружился, Феба обняла его за плечи. Вот он и опустил ее на мягкую поверхность — она догадалась, что это, должно быть, кровать, — и она села на самый край, свесив ноги.
— Джеймс? — гадая, что он задумал, окликнула Феба.
Джеймс начал было расшнуровывать ее корсаж, но терпение ему, по-видимому, изменило, и он ухватился за юбки, обеими руками провел вверх по ее ногам, по шелковым чулкам и голой коже бедер.
— Знаете, что я чувствовал, когда в ту ночь снимал с вас туфли и чулки? — спросил он вкрадчиво.
Феба, расстегивая крючки корсажа, замерла при звуке его голоса, а его руки тем временем добрались до развилки бедер, пальцы пробрались к пушистому кудрявому холмику.