- А кто ж? - искренне удивилась дама. - Кому ещё по ночам возможно так вольготно по городу раскатывать? Только чекистам, да ещё бандитам, лихим людям.
Северианов не ответил ничего, по-видимому, поручик Емельянов был изрядно напуган, постоянно ожидал ареста и чекистов видел в любом встречном.
Во-вторых, как долго отсутствовали таинственные пассажиры пролетки? Несколько часов? Вернулись ближе к полуночи. Так-так, превосходно. Вы на часы смотрели? Ах, поручик Емельянов смотрел. Прекрасно, прекрасно! Лиц, случайно, не разглядели? Нет? Фигуры, походка, во что одеты? Косоворотки, картузы, сапоги. Ничего особенного. Да, у одного куртка с отложным воротником и накладными карманами. Походка? А что, разве не у всех одинакова? А роста оба маленького. Впрочем, смотрела я сверху вниз, при подобном взгляде все небольшим кажется. Что ещё? Нет, никогда раньше не встречала этих людей, совершенно точно, господин штабс-капитан, я бы запомнила, если б когда-либо видела, у меня глаз-алмаз, а память знаете какая... Впрочем, все это было неважно, Северианов вовсе не рассчитывал, что дама запомнит кого-либо. Ночь, темнота, страх. Он сердечно распрощался с возлюбленной поручика Емельянова и спустился на улицу. Пошел не на Астраханскую улицу, а, как сказала дама, в противоположном направлении. Пройдя полквартала, свернул на улицу Архангельскую, и в скором времени вошел в тот же проулок, только с другой стороны.
Глава
До революции фамилия Славинский была хорошо известна собирателям картин и искусствоведам, ибо увлекался он коллекционированием изящных искусств всерьез и с всепоглощающей страстью. Падкие на золотые украшения чекисты картин не тронули, и Николай Мефодьевич мог похвастаться подлинниками старых мастеров, набросками Александра Иванова к картине "Явление Христа народу", иконами Андрея Рублева, а также имел в коллекции Рембрандта, Рубенса, Рафаэля. Из последних приобретений он особенно гордился Репиным, Шишкиным, Айвазовским, Пикассо. Рассуждать об искусстве вообще и о живописи в частности коллекционер мог часами, все больше увлекаясь что-то доказывая собеседникам, хотя они и не пытались с ним спорить. Точно так же, как предавался рассуждениям об археологии и истории Николай Леонтьевич Белово а Юрий Антонович Перевезенцев - о значении русской литературы в мировой истории. Высоко поднимая фужер с шампанским, и чокаясь с собеседниками, Юрий Антонович с пафосом декламировал стихи Евгения Баратынского:
Я не люблю хвастливые обеды,
Где сто обжор, не ведая беседы,
Жуют и спят. К чему такой содом?
Хотите ли, чтоб ум, воображенье
Привел обед в счастливое броженье,
Чтоб дух играл с играющим вином,
Как знатоки Эллады завещали?
Старайтеся, чтоб гости за столом,
Не менее харит своим числом,
Числа камен у вас не превышали.
Кирилл Петрович Троепольский, четвертый в их компании, не смотря на пропитое лицо, слыл человеком весьма культурным, говорил тихим проникновенным голосом, а на мизинце правой руки носил массивное золотое кольцо. Он виртуозно исполнял на скрипке Моцарта, Штрауса, Грига и любил уговаривать: "Не имей Амати, а умей играти". Скрипка Амати, кстати, у него была. В 1913 году её презентовали Кириллу Петровичу в Петербурге, событие знаменательное, и театр Василия Ильича Дерюгина "Парнас" с большим трудом сумел вместить всю публику из сливок общества, жаждущих услышать звучание скрипки великого мастера в руках выдающегося земляка. Сказать по совести, играть на незнакомом инструменте было несказанно тяжело, Кирилл Петрович выложился полностью, но в грязь лицом не ударил, сумел обуздать норовистый инструмент и сорвал сильнейшие овации. По окончании концерта гримерную маэстро почтил высоким визитом сам губернатор и милостиво осведомился о прелестях нового инструмента. Опустошенный и совершенно вымотанный Кирилл Петрович чувствовал себя выжатым лимоном, судорожно допивал вторую бутылку шампанского, преподнесенную публикой замечательному музыканту вместо цветов. На вопрос вельможного гостя ответил дерзко и неучтиво: "Она похожа на необъезженную лошадь!" Такому сравнению губернатор неожиданно обрадовался до чрезвычайности, ибо единственное, что его интересовало в жизни - это скаковые лошади, в общем, с ответом маэстро угадал.
Эти представители Новоелизаветинской интеллигенции очень любили посидеть на втором этаже роскошного ресторана "Каир" Петра Сидоровича Чеводаева, побеседовать об изящном под рюмочку изысканнейшего вина и творения французской кулинарии мсье Донадье. Ресторатору они служили замечательной рекламой для привлечения почтенной публики, их разговоры изрядно занимали посетителей, чувствовавших себя прикоснувшимися к высокому и прелестному, поэтому Петр Сидорович брал с них плату весьма скромную, даже, скорее, символическую. Он сам, ценивший все изящное, с величайшим удовольствием подсаживался к представителям культуры, выпивал немного портвейна, с тоскливым восторгом вспоминал о днях былых и ностальгировал по ушедшему. Среди новоелизаветинских трактирщиков Петр Сидорович Чеводаев слыл большим чудаком: он платил работникам жалование. Это было странно и весьма непривычно, обычно половые отдавали хозяину за место определенную сумму, да еще процент с чаевых, и это считалось нормальным повсеместно. Но Петр Сидорович полагал, что любой труд должен оплачиваться по справедливости; поэтому, когда в городе воцарилась Советская власть, и вчерашние половые, буфетчики, мальчики на побегушках и прочие поломойки вдруг сделались гегемоном, победившим пролетариатом и хозяевами жизни, Петр Сидорович, по странности, не попал в категорию кровососов и эксплуататоров, избежал обысков, реквизиций и прочих революционных прелестей, и продолжал трудиться, как и прежде. Мало того, на фоне всеобщих гонений, он расширил трактир, превратив его в ресторан, прибрал к рукам второй этаж, открыл там превосходнейший бильярдный зал, игровые комнаты, где можно с превеликим удовольствием пометать карты и небольшую гостиницу, нумеров на двадцать. Представителей победившей революции угощал великолепнейшими обедами совершенно даром, что мало способствовало его популярности среди отрицательно настроенной к большевикам части населения. И после освобождения Новоелизаветинска от красных, Чеводаев оказался в немилости и сделался опальным. Ну, согласитесь, это же просто неприлично, когда тот же Прокофий Иванович Лазарев повсеместно трубит о зверствах ЧК, а Петр Сидорович Чеводаев заявляет во всеуслышание: "Чека? Как же-с, припоминаю, приходилось встречаться, не раз захаживали ко мне господа в кожаных куртках да при маузерах, обедали-с. Ничего не скажу плохого - вполне приличные люди". Это, мягко говоря, само по себе было слегка крамольно, а на деле сильно отдавало пособничеством красным и большевистской агитацией. Неудивительно, что бывшие товарищи и собратья отреагировали соответствующим образом: сообщили в контрразведку.