Я почти собралась с духом оттолкнуть от себя Ваню, когда поняла, что натиск его губ прекратился, дав мне возможность вдохнуть свежего воздуха, а руки отпустили меня из своего захвата — Ваня отдалился, заставив меня, кажется, разочарованно открыть глаза (я умудрилась прикрыть их, впадая в блаженный экстаз, дура!). Я хотела было выпалить что-нибудь гневное, чтобы он не подумал, что это всё хоть что-нибудь значило, что не нужна мне была такая забота, помощь и жалость в одном флаконе, что он разрушил всё, что только мог, что я теперь обязательно хлопот не оберусь, что… Слова эти не успели сорваться с моих губ, застряв на языке, потому что в этот момент я поняла, что Ваня, удивленный до невозможности, не сам прекратил этот поцелуй, а в следующее мгновение его уже сшиб с ног удар точнехонько в челюсть.
Я зажала рот обеими руками, чтобы не завизжать от неожиданности и ужаса, а потом осознала, что стремительно ворвался в ситуацию с кулаками Симонов, от ярости раздувавший ноздри.
— Какого хера ты творишь, а, друг?! — В таком гневе я своего одногруппника не видела ни разу за все пять лет нашего знакомства, что даже испугалась, только не до конца поняла за кого именно: за себя, за Ваню, за самого Антона?
— Слушай, дуэнья, — Ваня потёр ушибленную челюсть, — после такого удара я повторю предложение о работе. Мне тысячу лет никто не мог влепить так, чтоб я вывалился из тапочек.
Симонов на примирительную провокацию не повёлся и почти с ненавистью взирал сверху вниз на поверженного противника, кем в данный момент и являлся для моего друга Ваня. А для меня? Нет, для меня естественно тоже!
— Не подашь руки раненому старику? – Антон проигнорировал и это, поэтому “старик”, кряхтя и отряхиваясь поднялся сам. Люди вокруг оборачивались на нас и шептались с осуждением, охраны торгового центра видно ещё не было, но я чувствовала, что стоит поторопиться скрыться с места происшествия, пока нас всех не загребли за нарушение общественного порядка.
— Антош… — Я начала было свою пламенную речь во имя спасения наших шкур, но была оборвана на полуслове резкой отмашкой руки в мою сторону — мой друг и товарищ не хотел меня слышать.
— Я даже не представляю, что ты должна такого сейчас сказать в оправдание, чтобы я осознал, проникся и, возмо-о-ожно даже реабилитировал тебя в своих глазах! — Он даже не взглянул на меня!
— Я обязательно тебе всё объясню! И он тебе всё объяснит! — Я потянула друга за руку, увидев какое-то шевеление в толпе, направляющееся в нашу сторону — кажется, охрана была уже на подходе. — Мы вместе тебе всё объясним, только давайте скорее отсюда уберёмся, чтобы не оказаться в полиции!
— Вместе вы делать точно ничего не будете! — Антон был непреклонен, но, увидев в конце коридора широкие плечи охранников, всё же сдался и, схватив меня за руку, потащил за собой на лестницу, чтобы не терять время на ожидание лифта. Я повернулась к Ване и жестами показала, чтобы он выходил из спячки и бежал за нами.
Мы бежали по лестнице, лавируя между недоумевающими людьми, а меня внезапно накрыло совершенно необоснованным весельем, и я, пытаясь смеяться вполсилы, чтобы не задохнуться при беге, не могла понять, что же именно привело меня в такое расположение духа. Остановились мы только возле машины Вани, и тут я, совсем слетев с тормозов, села на корточки и захохотала в голос, заставив моих спутников недоумевать и ужасаться — подозрения о моей невменяемости рано или поздно посещали каждого, кто был со мной знаком.
— Дура, — зло бросил Антон и подошёл к передней двери машины с пассажирской стороны.
— Попридержи язык. — Ваня как-то весь угрожающе подсобрался, но одногруппник его боевую позу просто проигнорировал:
— Открой эти грёбаные двери!
Я продолжала смеяться, причем как-то неконтролируемо, что уже сама поняла, что истерики не избежать.
— Послушай, мальчик… — Ваня в одно мгновение превратился в Ивана Алексеевича, директора моего брата и, судя по всему, серьёзного человека.
Договорить ему не дал мой внезапный всхлип, за которым последовал совсем уж горький вой, полный страданий и жалости к самой себе. Я села на асфальт, совершенно обессилев как морально, так и физически, а мои ангел и демон всполошились и, перед лицом опасности, а точнее бабской истерики, объединили свои силы, забыв о разногласиях. Похвально! Антон попытался поднять меня с земли, но у меня не было никаких сил, последние уходили на бесперебойную поставку слёз, что немало напугало и напрягло обоих молодых людей. Пока одногруппник метался вокруг меня, то вытирая мои слёзы, то гладя меня по волосам, то уговаривая меня чем-то бессмысленным, но утешительным, Ваня стоял в стороне и внимательно и напряжённо всматривался в моё далёкое в этот момент от совершенства лицо, а потом в два шага преодолел расстояние между нами, отодвинул с пути Антона, приподнял меня за плечи, поставив на ноги, а потом наотмашь хлестнул меня ладонью по лицу.