После того, как мой погружённый в какие-то далёкие от нас мысли брат помог усадить меня на пассажирское сидение, отодвинутое по максимуму назад, чтобы мне с моим гипсом было комфортно, и удалился обратно в дом, я вдруг вновь заволновалась от перспективы остаться с моим профессором наедине, что неминуемо грозило какими-то очень серьёзными разговорами, на которые я сама нарвалась, чему уже совсем не была рада. На моё счастье, всю дорогу до дома Гром молчал, словно почувствовав моё нестабильное настроение, лишь изредка тяжело вздыхал, бросая на меня взгляды, которые я мастерски игнорировала, уставившись в окно, за которым мимо проносился уже совсем по-летнему одетый в зелень город. Я вообще вполне могла претендовать на чёрный пояс по избеганию любых проблем и недоговорённостей, если это помогало мне оставаться в успокоительном неведении. Но в гипсе далеко не убежишь ни в прямом, ни в переносном смысле, даже когда хочется вдарить по тормозам и включить заднюю.
К тому моменту, когда мы припарковались возле дома Грома, я была уже на грани обморока от волнения. Никто меня не собирался убивать или делать что-то дурное, но чувствовала я себя именно так — меня ждала неминуемая погибель, стоило мне только переступить порог профессорского дома. Дома, который, как мне казалось, я уже считала и своим. Но это словно было давно, а возможно, и вовсе было совершеннейшей неправдой. Мало ли что взбредёт в девичью голову.
— Подожди тут, ладно? — Гром совершенно серьёзно просил меня об этом, словно я собиралась прям от его машины начинать какой-нибудь серьёзный марафон.
— Я постараюсь сдержаться и не побежать со всех ног. — Кажется, он не понял, что я шучу. Это показалось мне невозможным и оттого пугающим — неужели мой профессор сломался?
— Я быстро. — Я хотела было сказать, что он должен не торопиться и дать мне больше времени форы, чтобы я могла отбежать на приличное расстояние, но он с напряжённым выражением лица наклонился ко мне, поцеловав меня в лоб, вышел из машины и скрылся в подъезде дома, оставив меня переживать больше прежнего.
Когда он вышел из подъезда, держа в руках костыли, я, абсолютно этого не ожидая, залилась каким-то истерическим смехом. Я, конечно, с трудом себе представляла, как я поднимусь по лестнице дома без лифта в квартиру, но костыли, которые каким-то чудом появились в доступе у Купряшина, меня выбили из колеи и деланного равнодушия.
— Стоило мне всё же задуматься о карьере комика, если даже один мой вид вызывает столь бурную реакцию. Что тебя так насмешило, дитя моё истеричное?
— Откуда ты взял костыли? Я ни разу не видела их дома, не мог же ты хранить их столько лет, ожидая, когда кто-нибудь из нас сломает ногу.
— Ну, не кто-нибудь, а ты, я-то себе ничего не ломаю.
— Да, ты только ловишь пули, переломы тут и ни к чему. Хватает и без них.
Наше шутливое настроение растворилось моментально, а разговор, который мы оттягивали, стал неизбежен, потому что, сколько бы я ни пыталась от него сбежать, я сама хотела расставить все точки по полагающимся им местам. Гром определённо чувствовал то же самое, а потому аккуратно помог мне выбраться из машины и даже показал, как мне справиться с костылями, которые, как оказалось, он позаимствовал у соседа с третьего этажа, который в начале года неудачно подскользнулся на льду, заменявшем всем привычное асфальтовое дорожное покрытие. Я и не знала об этом, а что ещё больше меня удивило — я не думала, что мой странный во всех проявлениях профессор вообще знает кого-либо из своих соседей. Но я и тут ошиблась. Интересно, было ли хоть что-то, что я знала про него наверняка? Было ли что-то реальное? Или же я жила все эти годы лишь своими иллюзиями?
С трудом справившись с костылями, пусть и при помощи Купряшина, я всё же покорила лестницу, почувствовав на пороге квартиры лёгкое колебание. Я вроде как пришла сюда по собственному желанию, а потому не должна была чувствовать нестерпимого желания мчаться в любую другую сторону отсюда на максимальных скоростях. Это же мой профессор, это же наш с ним дом, наша любовь, наше доверие — всё, что было у нас на двоих, было сейчас на чаше весов против одного лишь неприятного сомнения, закравшегося в мою голову.