— Белояр, стой! — донеслось мне в спину. — У нас приказ!
— Поздравляю! — ответил я, не оборачиваясь и не особо понимая, к кому он обращается.
— А ну стоять! — скомандовал Мирияр голосом, не терпящим возражений, а я непроизвольно вздрогнул от неожиданности и тут же разозлился.
— Что надо? — резко развернулся я к нему, пряча Настеньку к себе за спину.
— Дословно: «Посодействуй Белояру из Рода Вереса и его жене покинуть Дремир в кратчайшие сроки», — с непроницаемым лицом и интонацией Пересвета ответил Мирияр, а потом ехидно улыбнулся и добавил: — В моём вольном переводе: пнуть тебя под зад, чтоб летел далеко. Залазь, короче. Доставим, куда вам надо.
Я закатил глаза к небу и мысленно взвесил на нарисованных воображением весах свою нелюбовь к грифонам против нелюбви к пустырям. Второе перевесило, и я выбрал из двух зол меньшее.
— Ты летишь с Мирияром, — сказал я, оборачиваясь к Настеньке.
— А почему не с Яриком? — удивилась она.
— Потому что с ним лечу я.
— Отмазался, — хихикнула моя проницательная жёнушка и пошла к Мирияру.
Ага, как же! К Ярику я её теперь не отпущу даже рядом посидеть на скамейке, и не потому, что я ревнивый, а потому, что злопамятный!
— Куда путь держите? — поинтересовался Мирияр, забирая у моей жёнушку сумку и портупею с ножами.
— В Рейнв… — начала отвечать она, но я её перебил:
— За границу Пожарища. После этого ваше содействие нам не нужно.
— Понял, — ухмыльнулся Мирияр, и я заподозрил неладное, но у Настеньки уже отобрали оружие и припасы, поэтому пришлось и мне сдаваться в плен…
Моё «неладное» подтвердилось, когда мы промчались, не останавливаясь, над границей между Весталией и Пожарищем и полетели в сторону Мирты.
Под покровом ночи Мирияр с Ярославом нас высадили в паре сотен шагов от южных городских ворот и тут же умчались обратно. Теперь я знал, что грифоны вполне себе неплохо летают и ночью, но больше всего меня волновал вопрос: огребёт ли Мирияр за свою выходку или нет? Ведь дремирским наездникам нельзя без разрешения вылетать за пределы Дремира, а сколько я живу, ни разу о таком разрешении не слышал. В общем, очень уж хотелось, чтоб огрёб!
— Ты чего не в духе? — подошла ко мне Настенька и обняла меня, прижавшись головой к груди. — Хотел десять дней пепел с песком разглядывать?
— Не десять, — недовольно буркнул я. — Мы бы здесь были дня за три.
— Как это? — удивилась она. — Даже верхом так быстро не успеть.
— А уже не важно, — вздохнул я, понимая, что снова всё решили за меня.
Я посмотрел на звёздное небо, перевёл взгляд на тёмное пятно города с тускло подсвеченными вратами, потом на Настеньку и окончательно убедился, что провести оставшиеся полночи в поисках клоповника для ночлега совсем не входило в мои планы.
— Идём, будем играть в романтиков, — сказал я, бережно высвобождаясь из объятий, и пошёл в противоположную от города сторону. — Догоняй.
— Будем целоваться под луной? — весело спросила Настенька, поравнявшись со мной.
— Можно и целоваться, — равнодушно ответил я.
— А можно и не только целоваться! — игриво продолжила она.
— На песке не советую, — усмехнулся я, поднимаясь на склон бархана. — У меня с собой ни пледа, ни плаща нет.
— У меня тоже, но ты же нам «кокон» сделаешь?
— Нет.
— Почему? — судя по голосу, Настенька очень удивилась.
— Мне лень.
«Мне лень от всего убегать и прятаться. Сколько можно уже?» — подумал я, остановившись на гребне бархана и бросив сумку на песок, а вслух сказал:
— Ночуем здесь.
— Не внизу? — с сомнением в голосе уточнила Настенька. — Чтобы нас хоть из города не было видно.
— Да пусть смотрят, — равнодушно ответил я, устраиваясь поудобнее на холодном песке с сумкой под головой.
— А если нас утром найдут, что мы будем делать? — всё не унималась моя спутница.
— Знакомиться, — усмехнулся я и закрыл глаза.
Этот день мне начал казаться каким-то нескончаемым. Устал я. Лишь утром я ещё брёл по пустыне, а теперь снова среди песков, вот только на другом её конце. А между этими двумя событиями я будто прожил целую жизнь, и только сейчас я, наконец, позволил себе остановиться, чтобы её осмыслить.
На меня сверху плюхнулось нечто мягкое и тёплое, кратко чмокнуло и поудобнее на мне растянулось, пристроив голову на плече. Я её приобнял и продолжил размышлять.
«Думаю, мне впервые полегчало, когда я нагло записал Яромира в своих деды. Тогда я снова обрёл семью. Потом я услышал голос своего кровного деда — а я уверен, что это был он — и понял, что обо мне здесь не забыли. Да и из Крепости к границе с Пожарищем, думаю, он меня перенес, откликнувшись на мою просьбу. Теперь у меня два деда, — от этой мысли я непроизвольно улыбнулся. — И одна бабушка, но её хватит на четверых бабушек, поэтому жаловаться мне здесь не на что».