Ну а пока я всё же сознаюсь,
Что и Обрядов я не чураюсь:
Ты красавица Душа,
Так мила и хороша,
На века моею будь,
Волю вольную забудь.
В день погожий и в ненастье
Подарю тебе лишь счастье!
Марена расхохоталась, а когда отсмеялась, то взяла цветы и, вытирая слёзы радости, спросила:
— Заплетёшь мне их в косы?
— Попробую, — неуверенно ответил Орэн. — Но, может, Настю попросишь?
— Ну уж нет! — весело ответила девушка и подошла очень близко.
Орэн взял у неё цветы и вставил в основание кос над левым ушком, пытаясь переплести стебельки с волосами.
— Наверное, готово, — улыбнулся он и не удержался — поцеловал Марену.
— Это твоя версия Обряда? — хихикнула Марена, когда он отстранился.
— Ага.
— Мне нравится, но нам пора обратно.
Орэн обернулся, ища глазами Настю с Ярославом, и понял, что он совершил ошибку. Настя смотрела на них, улыбаясь, но у него чуть сердце не разорвалось от этой улыбки. Нет, в ней читалась не зависть, а тоска по навечно утерянному счастью. Он вмиг вспомнил, зачем он здесь, и повёл Марену обратно к Насте и Ярославу, не забывая улыбаться всем вокруг.
«Она еле заметно дрожит, — почувствовал он, обнимая жену за талию. — Значит, увидела то же, что и я. Веселиться будем в следующий раз, а сейчас решаем вопрос жизни и смерти».
— Давай, играй уже, — скомандовал Орэн, плюхаясь на траву рядом с Ярославом.
— Позже, — невозмутимо ответил тот, не шелохнувшись.
— Ну, тогда сыграю я, — не сдавался Орэн. — Давай сюда.
— А ты умеешь? — удивилась Марена.
— Нет, — невозмутимо ответил Орэн. — Но кому-то ж надо, пока мы тут все не уснули.
Ярослав вздохнул и потянулся за балалайкой.
— Настён, — посмотрел он на неё снизу вверх и улыбнулся. — Мне нужны твои колени.
— Как в детстве? — усмехнулась Настя.
— Ага.
Настя подсела поближе, и Ярослав, положив голову ей на колени, пристроил балалайку на груди и закинул ногу на ногу.
По поляне растеклась тихая и спокойная мелодия, будто трава мерно покачивалась на ветру, будто накатывали волны на берег, будто в такт им звенели колокольчики… С каждым новым аккордом Орэн чувствовал себя всё умиротворённее и безмятежнее, будто все его печали уносили ветер и волны — развеивали в вышине и скрывали на дне. Он глянул на Настю — она заботливо поглаживала Ярослава по волосам.
«Как сестра. Первые проявленные чувства, но этого мало. Хорошо, но мало. Нам надо её взбодрить, а не умиротворить. Хотя как первый шаг пойдет».
На поляне стихли разговоры, и все начали прислушиваться. Кто-то подходил и устраивался поближе, кто-то всё также смотрел в их сторону издалека, а кто-то уже начинал собираться в небольшие хороводы и медленно кружиться по поляне.
Вдруг Ярослав резко сел и оборвал мелодию звонким аккордом — на его балалайку упал первый луч солнца, выглянувшего над кронами деревьев, а на поляну вышел Любомир с гуслями через плечо на широком кожаном ремне, а за ним появились и Яромир с Пересветом.
«Похоже, теперь все в сборе», — подумал Орэн.
Но на его удивление никто из старейшин ничего не сказал, и они молча разбрелись по поляне. Яромир с Пересветом направились к группе старцев и мужей, а Любомир уселся на большой пень на краю поляны, положил гусли себе на колени и заиграл. Это сработало лучше всяких слов, чтобы собрать всех вместе
Ярослав встал и пристроил свою балалайку под ближайшим деревом, а потом взял Настю за руку и помог ей подняться. Марена взяла Орэна за руку и протянула вторую руку Насте. Так вчетвером, держась за руки, они и направились к уже строящемуся хороводу. И понеслось…
Орэн уж было подумал, что ему просто надо ходить по кругу, держаться за руки с соседями, но не тут то было. Сначала хоровод был один, потом внутри него образовался второй, третий… То они резко меняли направление движения, то сближались, то расходились, то «ныряли» друг через друга и перемешивались. А когда к этому всему ещё и примешались и песни, Орэн понял, что проще всего плыть по течению и давать себя вести куда надобно.
А музыка… Казалось, что она рассказывала каждому о его жизни: то успокаивала, завораживала, усыпляла; то резко менялась и отважно звала за собой на бой, призывала не сдаваться, идти до конца; то становилась шаловливой и задорной; то нагоняла печаль и тоску, хоть плачь, а потом снова радовала, смешила, бодрила, звала…
Через несколько часов Орэн уж было подумал, что сейчас у него окончательно закружится голова от всего происходящего и внутри него, и снаружи, и решил от всего отгородиться, чтобы остаться при здравом рассудке, но тут Любомир резко перестал играть, и хоровод тут же распался. Его отпустила и Марена, и пацанёнок, между которыми он был. Все захлопали в ладоши, засмеялись и пошли друг с другом обниматься.