Они подошли вместе с грифону, и Орэн спросил:
— Можно он к тебе прикоснётся?
Грифон одобрительно фыркнул.
— Она разрешает, — перевёл Орэн. — Погладь её нежно, вот здесь, вдоль перьев, как я.
Орэн показал как, и Ярослав повторил.
«О-о-о! Неплохо, как для первого раза! — подумал Орэн. — К девушкам он явно до этого прикасался».
Ярослава грифон не съел, и Орэн продолжил гнуть свою линию:
— Берешь Ярослава в наездники? — весело спросил он, ещё раз погладив грифона по шее.
Грифон одобрительно фыркнул.
— Она согласна, — перевёл Орэн и снова обратился к «девушке»: — У меня к тебе будет просьба. Мы сейчас вылетаем к месту, где мы будет жить в ближайший месяц. Это в лесу. Ты не могла бы его взять с собой пассажиром? Я обещаю, что он к тебе не притронется в полёте, а тебе лишь надо будет лететь за нами. Что скажешь?
Грифон повернул голову и пристально посмотрел на Ярослава одним глазом. Ярослав продолжал смотреть на грифона, добродушно улыбаясь.
«Ладно, — мысленно ответил грифон Орэну, — пусть залазит».
В большинстве случаев грифоны не утруждали себя мыслесвязью и общались с наездниками исключительно вслух. Лишь очень опытные наездники, которые проявляли должное уважение к грифонам, могли рассчитывать, что грифон заговорит с ними мыслеобразами. В таких случаях уже не надо было угадывать, что имел в виду грифон, издавая тот или иной звук. Мыслесвязь всегда чётко преобразовывалась в человеческую речь в голове собеседника-человека. Более того, грифоны всегда были искренни в своих намерениях и никогда не лицемерили.
— Твоя «девушка» согласилась тебя покатать, — сказал Орэн, обернувшись к Ярославу. — Но смотри! Ты держишься только за седло! Сознание не теряешь и с любыми другими приступами борешься до последнего. Идём, покажу, как тебе надо залезть и пристегнуться…
Через четверть часа они уже взлетели над центральной площадью. Теперь лицо Орэна было скрыто под маской, и он уже не скрывал ни грустного взгляда ни печального выражения лица.
«На этот раз она не пришла, — думал он. — А я так хотел её обнять… Рассказать зачем всё это затеял… А теперь даже не знаю, что она себе за месяц там про меня надумает… Эх… Сбегать бы домой… Но если я сяду перед своим домом на грифоне и снова переполошу всю улицу, то Яромир меня точно четвертует! Хотя… »
Орэн хитро улыбнулся и вернул себе самообладание. Его грифон поднялся высоко над площадью и начал наворачивать круги над ней. Тоже проделал и второй. Орэн достал из внутреннего кармана куртки блокнот и ручку, которые всегда носил с собой с тех пор, как начал посещать уроки Любомира. Что-то быстро написал на коленке и вырвал лист. Из сумочки с лекарствами он достал кожаный ремешок-жгут, а из ножен складное копьё. Быстро примотав записку к средней части копья, он погладил грифона по шее и направил в сторону своего дома.
Орэн был бы не Орэн, если бы не выпендрился на прощание. Подлетая к своему дому с мыслью «Прости, Ярослав», он направил своего грифона резко вверх, а когда они набрали достаточно высоты для скоростного пике, то ринулись вниз. Почти у самой земли он разложил копьё и запустил его ровно в центр сада перед своим домом. Тут же грифон резко взмыл вверх, чуть ли не чиркая когтями по ограде, и снова начал набирать высоту.
Орэн обернулся — грифон его напарника успешно проделал тот же манёвр и уже догонял его. Первой его мыслью было: «Вроде даже сознание не потерял, вполне достойно сидит», а второй: «До встречи через месяц. Не скучай».
Они поднялись высоко в небо, и Орэн направил грифона в сторону Священного Леса. Теперь он думал только о том, что предстоит им сделать в ближайший месяц.
— Первым делом, — вслух сказал Орэн своей «девушке», — мы построим вам уютные гнёзда! Я так рад, что вы остались, и очень хочу, чтобы вам здесь понравилось!
Вдруг Орэн понял, что этим он снова нарушает незыблемое дремирское правило, ибо женщинам запрещено даже приближаться к мужскому дому, и расхохотался.
«А что я? Яромир сам предложил. Я тут ни при чём! Ни разу…»
Часть 2
Глава 15. Учудил
Марена
Шесть часов назад.
Марена сидела на застеленной кровати, обняв свои колени и уткнувшись в них подбородком. По́лы её зелёного платья-доспеха разметались по покрывалу, а растаявший снег оставлял вокруг них небольшие мокрые дорожки и пятна. Такие же мокрые дорожки были и на её щеках, а глаза опухли и раскраснелись.
Марена так сидела уже несколько часов. Плакать больше не могла, лишь её плечи периодически вздрагивали, и она беззвучно всхлипывала. Их небольшой и уютный дом теперь ей казался огромным и пустым, и это ничем не обоснованное чувство удручало её всё больше и больше с каждым часом — часом, что приближал её к рассвету.