- Разве? Я обязан узнать об опасности и устранить ее, если она имеется.
- Вы не здоровы! – выплюнул Дирн с отвращением, все еще не отступая. Ему больше не хотелось бежать от Ноама, как он это делал до сих пор. Если бы Ноам вдруг решил поцеловать его, он сам не знал, что бы выкинул в ответ. Наверно, попытался бы избить его или… или… или что еще похуже. Но до этого не дошло.
Ноам внезапно сам остановился, а его неуловимо потемневший взгляд сосредоточился на чем-то, что находилось за спиной Дирна. Обернувшись, Дирн понял причину этой неожиданной перемены и сам невольно застыл в крайнем напряжении.
У противоположного выхода из зала стоял тот, кого он меньше всего ожидал сегодня увидеть. Но поразил Дирна даже не сам факт встречи, а охватившая его внезапно уверенность в том, что она была не случайной. Аваддон появился здесь из-за него. И, несмотря на все сомнения, опровержения, заостренные и закругленные уши, он и был тем, кто подарил ему Ланиерит. Дирн осознал это со всей ясностью, едва только увидев его бледное, пронизанное стальным холодом лицо, чей беспощадный враждебный взгляд был намертво прикован к лицу Ноама.
Как можно с легкостью представить, ситуация была напряженной не только с позиции Дирна. Гораздо опаснее всё обстояло между двумя соперниками, узнавшими о существовании друг друга только сейчас и сразу же получившими возможность лицезреть друг друга тет-а-тет.
Ноам, конечно, быстро разгадал отношение Аваддона к Дирну, и не только благодаря выразительному взгляду первого. Среди его знакомых было меньше десятка Благословенных, обладавших Ланиеритовым месторождением, и тот, что преподнес один из камней Дирну, вне всяких сомнений, находился сейчас перед ним. Ноам понятия не имел, когда и, главное, каким образом это произошло, но само событие заставляло его ненавидеть Аваддона до кровавых глаз и разрывающей вены испепеляющей магии.
Аваддон, в свою очередь, услышал достаточно, пока стоял за колонной у противоположного выхода, и теперь буквально насиловал себя, удерживая от попытки превратить Ноама в раздавленную тряпицу прямо здесь и сейчас.
- Давненько вы сюда не заглядывали, господин Аваддон, - от улыбки Ноама кому угодно стало бы жутко, но Аваддон ее даже не заметил. – Обычно вас сюда и силой не затащишь.
- Но сегодня я пришел вовремя, не так ли?
Дирн больше не подумывал улизнуть под шумок. То, что он сейчас испытывал, нельзя было передать никакими словами. Четким был лишь страх. Страх не за Аваддона и не за Ноама. Страшно почему-то было за обоих. И видеть их багровую ненависть, обращенную друг на друга, было самым невыносимым из всего, что он когда-либо переживал в своей жизни.
Аваддон, видимо, почувствовал его шок, бессильное желание как-то разрядить эту смертельную атмосферу, и, бросив на него мимолетный взгляд, непроницаемым тоном сказал Ноаму:
- У меня здесь дела. Еще увидимся.
После чего, взметнув полой длинной черной мантии, двинулся в сторону выхода, что вел в канцелярию. Не прибавив больше ни слова. Как будто и не было ничего особенного в этой непредвиденной роковой встрече. Но все трое прекрасно знали, что это было не так.
К великому облегчению Дирна, Ноам ничего не сказал Аваддону вслед и не стал останавливать его самого, когда он чуть ли не бегом направился к противоположной двери.
Настолько ошеломленным и беспомощным Дирн не чувствовал себя еще никогда. То, что он сейчас наблюдал, было, несомненно, началом войны, но ему просто до смерти не хотелось с этим соглашаться. Он вовсе не был изнеженным принцем, но от этой “беседы” двух главных чудовищ Тамира его даже пробил легкий озноб. И ему по-прежнему было не по себе. Не по себе из-за собственной реакции на произошедшее.
Если с Аваддоном у него все-таки была какая-то связь, то почему он испугался за Ноама, этого он никак не мог понять. Но факт оставался фактом: если минутой ранее он сам готов был прибить его, то появление Аваддона резко всё изменило. Ему совершенно точно не хотелось, чтобы Аваддон убил Ноама или вообще хоть что-то с ним сделал. А от мысли, что убить или сделать что-то ужасное мог Ноам, вообще хотелось оторвать себе голову.
Всё это было очень странно, он не понимал собственных чувств, отношения, реакций, не видел во всем этом логики, и это, мягко говоря, совсем его не ободряло. Особенно тоскливо становилось от осознания безнадежности сложившейся теперь ситуации. Он отлично понимал, что после встречи этих двоих от того сомнительного равновесия, что он удерживал до сих пор, очень скоро не останется ни малейшего следа. Однако плыть по течению и уступать он тоже не собирался.
Разгромлен он был лишь пока.
========== Глава 10. Объяснение ==========
Цену величия Ноам познал задолго до совершеннолетия и даже задолго до вступления в подростковый возраст. Он был слишком мал, когда его отец Ричард Непреклонный взял в обработку его еще ничем не омраченный гибкий ум и дух. И эта обработка не оставила Ноаму шанса сделать собственный выбор в жизни.
Стремление к власти, умение удерживать власть, необходимость власти, бессмысленность жизни без власти – вот перечень основных категорий, на которых сосредотачивалось внимание Ноама с самого детства. Отец научил его многому, но всё, абсолютно всё, что он давал ему, было так или иначе связано с властью.
Ноам был обречен стать тем, кем он стал в итоге – практически неуязвимым лидером, управляющим великой страной, сильным настолько, что даже враги не могли причинить ему достойного вреда. Многие питали к нему тайную зависть, считая его счастливейшим человеком во всем королевстве, но в действительности он был одним из тех, кто за всю свою жизнь ни разу не испытал истинного счастья.
Потому что у него никогда не было шанса сделать то, чего хотелось ему самому. Никто никогда не задавал ему этого вопроса.
В детстве он слишком восхищался отцом, чтобы всерьез перечить ему, а яростный бунт в пятнадцать лет привел к наказанию, последствия которого до сих пор не давали ему спокойно спать по ночам.
Тогда он осознал свое призвание: он хотел стать архитектором, творцом выдающихся магических сооружений, которые восхищали бы мир и вдохновляли людей, ищущих свой путь в жизни. Его решительная попытка отстоять свое право на собственный выбор обернулась сокрушительным провалом.
Отец заточил его на полгода в темницу, где он изо дня в день пребывал в кромешной темноте, что под конец едва не свело его с ума. Темница была зачарована таким образом, что он не мог использовать в ней магию; его силы тогда еще не достигли полного объема, поэтому обойти барьер ему было не под силу. Он ничем не мог себе помочь, не мог даже добыть света, и это сломило его волю.
Когда отец выпустил его, он больше не осмелился идти ему наперекор. Никто бы этого не подумал, глядя на Ноама сейчас, но в свое время он проиграл главную битву своей жизни. С другой стороны, тогда у него просто не было другого выбора. Если бы он сбежал или продолжил борьбу, отец наказывал бы его бесконечно; его не зря прозвали Непреклонным, он бы ни за что не уступил даже перед лицом смерти.
Поражение Ноама заключалось в том, что он продолжил исполнять волю родителя даже тогда, когда превзошел его и по силе, и по влиянию. Теперь дело уже было не в слабости, а в привычке. Он настолько привык подавлять свои желания, следовать чужой воле, что по инерции остался на этом пути даже тогда, когда могущество отца уже не довлело над ним. Он слишком глубоко погрузился в созданную им жизнь, чтобы теперь взять и одним махом порвать с ней. Мечта осталась в юности, а реальность он знал слишком хорошо, чтобы позволить себе такие перемены.