Ноам задержался лишь на мгновение, наслаждаясь бесконечным чувством обладания, которое вызвал в нем доверчивый жест Дирна, а затем дал ему то, в чем он так нуждался.
После такой томительной паузы Дирн кончил очень быстро, и Ноам, воспользовавшись его неустойчивым состоянием, быстро обошел его и завладел, наконец, его упрямым, порой таким жестоким ртом. Он целовал его с таким откровенным агрессивным напором, что у Дирна не осталось иного выбора, кроме как ответить ему. И как бы он ни пытался обмануть себя, даже эта грубая ласка возбуждала его неимоверно.
Ноам бы еще долго терзал его, сходя с ума от этой отчаянной податливости, но он и так уже взял больше, чем следовало, ему не хотелось ломать Дирна и тем более превращать связь между ними в отношения мучителя и жертвы, поэтому пусть с трудом, но он отступил: оторвался от таких желанных губ и усилием воли заставил себя сделать несколько шагов назад.
Дирн изо всех сил пытался выровнять дыхание, но пока ему это не особо удавалось: подаренное Ноамом наслаждение оказалось ненормально сильным, а его бешеный поцелуй как будто продлил и без того непростительную агонию тела. Напряженное лицо Ноама, сжатые в тонкую линию губы ясно говорили о том, насколько нелегко ему далось это отступление, и, тем не менее, он действительно отошел от него и небрежным взмахом руки вернул ему всю одежду, что совсем недавно так дерзко развеял.
Костюм сел как влитой, никто бы и подумать не смог, что секундой ранее его здесь и в помине не было, а еще через пару мгновений незримая хватка каменных объятий исчезла, вернув Дирну долгожданную свободу. К сожалению, он не смог воспользоваться ею красиво. Освобождение оказалось слишком неожиданным, его колени резко подкосились, и он бы точно упал, если б не Ноам, вовремя обхвативший его обеими руками. Дирн отпрянул от него, как от огня, окатил взглядом, полным бесконечной лютой ненависти, и, не сказав ни слова, вышел из зала.
Ноам тоже ничего не сказал ему, не попытался ни остановить, ни извиниться, он лишь молча смотрел ему вслед и, несмотря на дикий взгляд Дремлющего, не мог противостоять широкой счастливой улыбке, заливавшей ярким светом его обычно надменное, прохладно-любезное лицо.
Даже оказавшись в карете, Дирн все еще чувствовал себя неважно. Его дыхание по-прежнему было затрудненным, а тело бесстыдно замирало от мелькавших в голове возмутительных воспоминаний. Белый Колизей давно остался позади, когда он заметил лежавший рядом на сиденье незнакомый черный документ… Все еще наивно надеясь, он открыл его и со стоном хлопнул себя ладонью по бедру.
Хотелось размазать Ноама по стене. А еще лучше обездвижить так же, как он проделал это с ним, и… и… Дирн пришел в ужас от замелькавших в голове идей и с силой стиснул лоб, пытаясь немедленно от них избавиться.
В конечном итоге, он решил оставить Карту. Если так подумать, это было еще маленькой компенсацией за все те огорчения, что ему пришлось испытать по вине Ноама. Но в глубине души он понимал, что истинная причина его решения заключалась не в этом.
Он не хотел лишний раз натыкаться на Ноама. Он просто боялся. Боялся повторения того, что произошло сегодня. Потому что, черт возьми, что бы он там ни говорил, ему это и правда… понравилось.
========== Глава 12. Конфронтация ==========
Богатства Сапфирового Бора испокон веков считались исключительным явлением; что только не таилось в недрах этого знаменитого поместья, но, пожалуй, одним из самых выдающихся его сокровищ был прославленный Алисианский табун.
Алисианские скакуны отличались невиданной красотой, силой и скоростью. Они были значительно массивнее и выше других породистых лошадей, а их шерсть походила на только что отлитое серебро, сияющее вдобавок в ярком свете солнца. В ясный день они и правда сверкали, как заколдованные, а ночью в приглушенном сиянии луны мерцали самым что ни на есть волшебным образом, так что издалека их можно было принять за призраков или ангельских жеребцов.
Это были самые редкие и дорогие лошади в мире, и даже Ноам, относившийся обычно довольно прохладно ко всему своему необъятному имуществу, ценил этих величественных зверей, которые даже на собственных хозяев всегда смотрели с легким презрением. Самых упрямых из них он объездил лично, так как никто, кроме него, не смог на это решиться, и, может быть, поэтому Алисианский табун занимал в его сердце определенное место, тогда как до остальных сокровищ ему, как правило, не было никакого дела.
Исходя из вышесказанного, нетрудно себе представить, какой удар он испытал, когда по возвращении домой в день встречи с Дирном услышал от перепуганных слуг невероятное известие.
По какой-то таинственной причине (которая на самом деле была не такой уж и таинственной) все Алисианские скакуны ни с того, ни с сего стали пятнистыми! Поначалу Ноам не особо в это поверил, но как только увидел собственными глазами, волей-неволей осознал всю серьезность ситуации.
Это была настоящая трагедия! Всё величие прекрасных лошадей исчезло, теперь они выглядели даже комично, покрытые с головы до подков неравномерными черными пятнами, делавшими их похожими на потешных дамских собак Мапучес.
Ноам от изумления в первый момент не мог ничего понять, а затем догадался и, не обращая внимания на ошеломленно гудящих слуг, проверил шерсть лошадей на предмет магического влияния. И мгновенно нашел подтверждение своей догадке. Тот, кто сотворил это, даже не попытался скрыть свое подлое вмешательство. И он явно был очень зол, потому что магия, испортившая шерсть лошадей, была необратимой; даже Ноам со всеми его блестящими способностями и многогранным опытом не мог отменить ее действие.
Грумы и конюхи вкупе со сбежавшейся со всего дворца прислугой продолжали горевать и искать причины необъяснимой напасти, в то время как их хозяин незаметно исчез, так и не произнеся ни единого слова.
*
С самого детства Аваддон редко спал. Громадная сила, жившая в его разуме и теле, позволяла ему это, и он не имел ничего против. Если бы это было возможно, он бы вообще никогда не спал. Для большинства сон был отличной возможностью отдохнуть и восстановить силы, тогда как Аваддон видел в нем лишь орудие пытки, безжалостно возвращавшее его к тем дням, которые он предпочитал вспоминать как можно реже.
Ему всегда было чем заняться ночью. Он хорошо играл на многих музыкальных инструментах, находил удовольствие в самостоятельном создании тонких ювелирных изделий (по мастерству он превосходил большинство своих подчиненных и кольцо с Ланиеритом, подаренное Дирну, также сделал собственными руками) и нередко ночевал в своей потрясающей библиотеке, где после заката было так же светло, как днем, и всегда находились фолианты, не дававшие ему и шанса скучать или чувствовать себя одиноким.
Однако этой ночью его не интересовало ни первое, ни второе, ни третье. В полной темноте он сидел в одном из неприветливых бескрайних залов замка и отрешенно прислушивался к происходящему снаружи. В настоящий момент там царило полное безмолвие, которое, казалось, втягивало в себя все внешние звуки, а затем невидимый магический барьер, окружавший Черный Лес надежной защитной стеной, едва уловимо вздрогнул.
Колебание было крошечное, совсем незначительное, и все же Аваддон ощутил его, и, хотя со стороны никто бы этого не заметил, внутренне он насторожился и приготовился к скорой встрече. Ему до последнего казалось это маловероятным, но, похоже, противник, выступивший против него в этот раз, был куда сильнее и бесстрашнее, чем он полагал до сих пор.