Дирн по-прежнему чувствовал неловкость из-за этого. Он даже слегка боялся следующей встречи с Аваддоном, однако полученное от него приглашение моментально выветрило из его головы все колебания. Он пока еще не осознавал того, что просто-напросто скучал по нему, сейчас его вела цель иного рода.
Он хотел-таки поговорить с Аваддоном о Ноаме, прояснить эту сомнительную ситуацию, загнавшую их троих в весьма опасный треугольник, и предотвратить возможные неприятности. Он вовсе не был о себе чересчур высокого мнения, ему бы никогда даже в голову не пришло, что двое настолько сильных и выдающихся мужчин способны до такой степени заинтересоваться им, но последняя встреча с Ноамом как никогда ясно показала ему, насколько серьезным был конфликт, который он сам невольно затеял.
Пусть это не было его прямой виной, именно он зародил между Аваддоном и Ноамом вражду; отрицать это не имело никакого смысла, так же, как и избегать последствий этой невольной ошибки. Радоваться тут тоже, конечно, было совершенно нечему.
Дирн ненавидел сеять раздоры между другими людьми, настраивать кого-то друг против друга, а сейчас, к тому же, речь шла о двух Благословенных, борьба между которыми могла превратиться в мировой апокалипсис. Как бы ему ни хотелось откреститься, он уже был вовлечен и в немалой степени нес ответственность за происходящее. Вот только он понятия не имел, как исправить положение, избежать беды и, самое главное, разобраться в собственном отношении ко всем этим событиям.
Хоть он и не принял чувств Аваддона и даже не собирался всерьез рассматривать его предложение, ему было стыдно перед ним из-за последней встречи с Ноамом. Стыдно не из-за того, что Ноам вытворил, а из-за того, что ему самому это было, мягко говоря, совсем не противно.
Его отношение к Ноаму тоже вызывало массу вопросов, но их он пока даже не пытался анализировать. Он был уверен, что не испытывает к нему и половины той симпатии, что вызывал в нем Аваддон, и, кроме того, сейчас его беспокоила главным образом ненависть между этой парочкой, ненависть, которую он обязан был если не устранить, то заглушить до состояния полной безвредности определенно.
Впрочем, с некоторых пор практически всё в его жизни шло наперекор заранее составленному плану, и встреча с Аваддоном, которую он намеревался посвятить серьезному разговору, пошла совсем по другому сценарию. Причем нельзя сказать, чтобы он был сильно против.
То ли они слишком долго не прикасались друг к другу, то ли напряженность последних дней подействовала таким неожиданным образом, но только в этот раз им хватило одного взгляда друг на друга, чтобы в один миг позабыть обо всех словах и проблемах.
Такого грубого и в то же время сладкого секса между ними никогда еще не было.
Аваддон будто обезумел от страсти, иногда Дирну всей душой хотелось убить его, ударить со всей силы, оттолкнуть так, чтобы уже невозможно было вернуться, а потом становилось настолько хорошо, удовольствие затапливало с такой штормовой силой, что он, задыхаясь, притягивал его к себе изо всех сил, боясь отстраниться даже на миллиметр.
Видеть лицо Аваддона, его чумные плывущие глаза, изломанный в сексуальном напряжении лоб, красивые, чуть приоткрытые губы – как Дирн и предполагал, всё это действовало куда сильнее, чем обостренное ограниченным зрением восприятие. А двигаться Аваддон всегда умел так, что сдерживать стоны не представлялось возможным.
Иногда Дирну казалось, что он вот-вот сломается, настолько сильно и яростно Аваддон вбивался в него, заставляя плакать от боли, а потом срывать голос от поражающих мозг импульсов глубочайшего наслаждения, едва не вырывавших из сознания. Это была нежность на грани жестокости, ласка на грани пытки, любовь на грани безумия. Однако стоит отметить, Аваддон никогда не причинял чрезмерной боли, а удовольствие, которое он дарил затем, с лихвой окупало всё неприятное, что Дирну приходилось выносить от него вначале.
С другой стороны, Дирн и сам был далеко не застенчивым юношей, и хрупким его тоже нельзя было назвать, поэтому заниматься любовью с Аваддоном ему не просто нравилось, он был в восторге от такой возможности, особенно теперь, когда он мог видеть его эмоции и наслаждаться их дикой откровенностью, являвшейся исключительно его заслугой. Постепенно близость с Аваддоном становилась для него насущной потребностью, чем-то, без чего он не мог обходиться долгое время, но пока он не замечал этого и, вероятно, поэтому был так отчаянно-беспечен.
*
- Ты и правда хрустальный, - пробормотал Дирн, задумчиво водя пальцами по мерцающей стеклянно-черной спине сидящего напротив Аваддона. Они только что оправились после первого раза, и он позволил себе наконец-то хорошенько изучить эти загадочные шрамы. – Я давно знаю, каковы они на ощупь, но цвет… Такого не ожидал.
- Какими они были в твоем представлении? – спросил Аваддон, повернув к нему голову.
- Мне казалось, они должны быть телесного цвета, может, чуть светлее или темнее, но точно не такими фантастическими. Это и не шрамы вовсе. Скорее, узор. На плечах они вьются симметричными линиями.
- Жуткое зрелище, верно?
- Да. И в то же время красивое, - Дирн наклонил голову и прикоснулся губами к шее Аваддона, к прохладной, на первый взгляд, безжизненной коже. – Ты чувствуешь?
- Не хуже, чем обычной кожей.
- Интересное тебе досталось проклятье.
- Хочешь узнать, как я его получил?
- Я не буду спрашивать, - мотнул головой Дирн, обнимая Аваддона со спины. – Боюсь услышать знакомый ответ. Думаю, ты сам расскажешь, когда захочешь.
Аваддон слегка повернулся, нежно поцеловал уголок его рта:
- Я боюсь, тогда ты точно испугаешься.
- Не недооценивай меня, - хмыкнул Дирн, прижимаясь щекой к его щеке. – В этом мире очень мало вещей, которые могут меня напугать.
Одна из этих вещей разворачивалась прямо сейчас, в эту тихую трепетную минуту, которую Дирн так и не смог заставить себя нарушить. Только не сейчас, не в такой момент, не тогда, когда он был так безоблачно счастлив.
- Я уже понял, что ты не робкого десятка, - улыбнулся Аваддон, стремительно разворачиваясь и бережно роняя Дирна на спину. – Думаю, этим ты и покорил меня.
Дирн не успел почувствовать знакомой неловкости, приходившей всякий раз, когда Аваддон делал ему подобные заявления; другие мысли и эмоции быстро захватили его, успешно избавив от всего неприятного. Этой ночью им долго было не до сна, а когда, наконец, обессиленный и удовлетворенный, Дирн начал уплывать в бессознательность, в его голове промелькнула мысль, которая даже в таком состоянии изрядно всколыхнула его, на какое-то время лишив всякой беспечности.
Он вдруг вспомнил Ноама, затаенную грусть, появлявшуюся в его глазах всякий раз, когда он был резок с ним, и это почему-то вызвало в нем страшный дискомфорт, даже боль, которая и злила, и угнетала его в одно и то же время. Он был так близок с Аваддоном, что, казалось, никакая сила не сможет нарушить это безграничное единение, однако Ноам сделал это без всякого труда, всего лишь промелькнув в его памяти.
Дирн в очередной раз осознал всю неправильность происходящего, а также острую необходимость поиска верного решения.