Вот теперь уже действительно было утро, еще даже не позднее. Он был бы рад проснуться позже. Ему не хотелось думать. Не хотелось.
- Мои поздравления, - сказал Ноам из-за спины. – Теперь ты точно ничего мне не должен.
- Да, - промолвил Дирн, буквально мечтая о том, чтобы тот больше ничего не сказал. – Наконец-то.
Он чувствовал ноющую боль в правом ухе, которая смутила бы его, если бы сейчас его не одолевали куда более серьезные проблемы. Ничего не говоря, он встал, прошел в другой конец комнаты и с понурым отрешенным видом стал одеваться, беря каждую вещь в том же порядке, в каком обычно делал это дома. Ноам внимательно следил за ним, понимая его состояние так же ясно, как если бы сам испытывал то же самое. Вот только чувствовали они сейчас далеко не одно и то же.
Полностью одевшись, Дирн небрежно провел рукой по волосам и случайно задел так и не успокоившееся ухо. Боль вспыхнула острее, чем когда-либо, и он с досадой глянул в сторону небольшого прямоугольного зеркала, прикрепленного к высокому шкафу справа от стола. И так и замер, недоверчиво разглядывая собственное ухо.
Он никогда в жизни не носил серег, а теперь его ухо украшал маленький необычный камушек, походивший скорее на жидкую золотисто-зеленую каплю. Капля приятно мерцала, удивительно сочетаясь с цветом его глаз, и он невольно прикоснулся к ней, почти веря в то, что она лопнет от давления и крошечной струйкой стечет по его пальцам.
Этот материал и на ощупь напоминал жидкость: прохладную и освежающую, однако по твердости, возможно, превосходил даже сталь. Дирн понятия не имел, что это такое, зато прекрасно знал, откуда оно взялось в его ухе. Повернувшись к Ноаму, он мрачно спросил:
- Что это?
- Слеза Русалочьей Звезды, - Ноам не выразил ни малейшего смущения. – Красиво, правда?
Задавая свой вопрос, Дирн имел в виду совсем другое, однако ответ поразил его до глубины души. Русалочья Звезда считалась самым редким магическим цветком во всем Тамире, а ее роса, которую чаще называли слезным потоком, ценилась выше многих зачарованных Алмазов. Она была не менее драгоценной и могущественной, чем Ланиериты. Не менее…
Без лишних слов Дирн развернулся к зеркалу, пытаясь обеими руками снять серьгу. Гвоздик был очень тонким, да и кожа болезненно отзывалась на подобные манипуляции, и все же он не сдавался. Он готов был с мясом отодрать Слезу, лишь бы немедленно вернуть ее Ноаму.
- Напрасная трата усилий, - сказал между тем тот, широко зевая. – Разумеется, ты можешь ее снять, но она уже тебя приняла, поэтому вернется снова, даже если ты оставишь ее здесь. Ты ведь должен уже знать. Магический подарок нельзя ни вернуть, ни передарить.
- Да вы издеваетесь! – взревел Дирн, в бешенстве поворачиваясь к нему всем корпусом. – Кто тебя просил об этом?!
- Где это видано, чтобы подарки выпрашивали? – Ноам изобразил недоумение. – Их обычно дарят от души и тогда, когда сами хотят этого. Во всяком случае, у меня всегда было именно такое представление.
- Подарки, которые нельзя вернуть – да это же возмутительно!
- Тебе очень идет, ты же сам видишь, - Ноам попытался смягчить его. – Почему бы тебе просто не порадоваться?
- Да чему тут радоваться?! Теперь я снова твой должник!
- Разве? Ты же сам сказал, что не просил меня. Это было исключительно мое желание. Следовательно, о каком долге идет речь?
Дирн не хотел его слушать. Он снова сосредоточился на зеркале, упрямо пытаясь вытащить из уха серьгу. Ноам тем временем встал, накинул на плечи халат и, не запахиваясь, прошел к столу.
- Из-за тебя у меня запутались волосы, - сказал он, протягивая Дирну небольшой деревянный гребень. – Расчесать не желаешь?
- Еще чего! – Дирн от такой наглости даже опустил руки. – Я дал тебе то, чего ты хотел, больше твои капризы надо мной не властны.
- Жадина, - только и сказал Ноам, швыряя гребень обратно на стол и снова лениво растягиваясь на кровати. – Твоя кожа воспалена, сейчас ты точно его не вытащишь. Не раздражай напрасно рану.
Дирн угрюмо покосился на него и все-таки предпринял еще несколько попыток. Так и не добившись успеха, он схватил со стула свой кнут и быстро, в крайне подавленном и унылом состоянии направился, не прощаясь, к двери.
- Стой, - он был уже на пороге, когда голос Ноама нагнал его. – Позволь задать один вопрос.
Дирн не ушел только потому, что в этом не было смысла. Ноам бы, в любом случае, получил свой ответ. Не сейчас, так позже.
- Говори быстрее.
- Кто из нас лучше? – спросил Ноам, хищно и в то же время отчаянно вглядываясь в его лицо. – Только скажи правду.
Дирн без труда понял, о чем шла речь, и с изломанной усмешкой покачал головой:
- Вас нельзя сравнивать.
- Хорошо, - Ноам мгновенно изменил формулировку. – Тогда спрошу по-другому. С кем из нас ты бы хотел повторять это снова и снова?
Дирн молчал добрую минуту, открывая в этот момент много нового для самого себя, а затем, окончательно осознав ответ, повернулся и ушел, так и не сказав ни слова. Он не мог произнести это вслух. Просто не мог.
========== Глава 14. Боль ==========
Дирн никогда не проявлял трусости, малодушие было совершенно несвойственно его открытой натуре, закаленной многими страданиями, лишениями и испытаниями. Однако испытание, с которым он столкнулся теперь, не походило ни на одно из тех, которые ему приходилось преодолевать ранее.
В чем-то оно было страшнее всего, что он уже успел пройти к своим двадцати пяти годам. Оно поражало не внешний мир, а саму его душу, сеяло в ней хаос, который по-настоящему ужасал его, не давал ни единой надежды на достойный и правильный выход. Он должен был найти этот выход, ведь именно на нем лежала ответственность за все происходящее, однако то решение, которое в последнее время все чаще приходило ему на ум, было чудовищно дерзким, слишком смелым даже для него. Он не мог смириться с подобными чувствами, не мог принять их, как естественный этап своего пути, они казались ему нездоровыми, даже отвратительными, и он упорно подавлял их, по сути дела, трусливо убегая от самого себя.
Это состояние мучило его до такой степени, что он даже утратил спокойный сон. Он не привык терзать себя, колебаться, медлить с принятием решения, а теперь делал всё это и ничего не мог с собой поделать. Потому что изо всех сил бежал от самого себя, от своего истинного и самого сильного желания в жизни.
*
Уже давно стояла глубокая ночь, а Дирн не чувствовал и намека на сонливость. Нервно ворочаясь с боку на бок, он мог думать только о том, чтобы вовсе ни о чем не думать, именно поэтому ему хотелось заснуть как можно скорее, чтобы мысли естественным образом оставили его в покое. И, само собой, чем сильнее он к этому стремился, тем хуже это ему удавалось.
В последнее время он только и делал, что ненавидел себя. Ненавидел за убогую слабость, бездействие, которому не было никакого оправдания. И больше всего за боль, которую причинял двум мужчинам, не имевшим до недавнего времени никакого веса в его жизни, а теперь ставшим чем-то, чему он все еще не мог дать определенного названия.