Всё смешалось в его душе, спуталось в разноцветный беспорядочный ком, и он совершенно перестал себя понимать. Он знал, что должен распутать этот ком, но не находил в себе храбрости потянуть за ниточку. Наверно, потому что уже примерно догадывался, к чему она в итоге приведет его. Все возвращалось к одной и той же мысли, той самой мысли, от которой он скрывался, как преступник от правосудия, и из-за которой не мог сомкнуть глаз в половине третьего ночи.
Он уже почти совсем сдался и решил попробовать развлечь себя книгой, когда со стороны балкона раздался тихий, едва уловимый шорох. Кто-то другой, возможно, не обратил бы на него внимания, но Дирн сразу понял, чем он был вызван, и это заставило его в очередной раз проклясть свою глупую судьбу, принесшую ему весь этот хаос, из-за которого не только он, но и другие вынуждены были страдать, что и происходило прямо сейчас.
Он встал, открыл балконную дверь и увидел того, кого и ожидал увидеть. Никогда еще лицо Аваддона не было настолько пустым, отстраненным и безжизненным, как в эту минуту; по крайней мере, Дирну еще никогда не доводилось видеть его таким. Без единого слова он пропустил его в комнату, и там они снова, ничего не говоря, погрузились в безмолвное созерцание друг друга.
Дирн не знал, что пытался увидеть в нем Аваддон, но сам он видел нечто, что наполняло льдом его душу, а сердце заставляло обливаться кровью. Оправдания, мольбы, попытки добиться прощения – всё это так и рвалось в нем наружу, однако он не произносил ни слова. Он словно закаменел: его сердце вопило о вине, а разум запрещал вымаливать прощение. Разум… отказывался признавать его виновным.
В конце концов, Аваддон первым нарушил тысячетонное безмолвие:
- Он нравится тебе.
Это был не вопрос, утверждение, которое Дирн по всем правилам должен был опровергнуть, но совершенно безумно не сделал этого.
- Но и я тебе нравлюсь, - продолжил Аваддон, сокращая между ними расстояние, медленно проводя пальцами по его щеке. – Вопрос в том: кто сильнее?
- Ты следил за мной? – Дирн уловил безумие отчаяния в глазах Аваддона, понял, что ничего хорошего в ближайшее время его не ждет, но все равно не попытался оправдать себя. Это казалось чистейшим безрассудством, но он и правда не видел за собой никакой вины. Он просто не мог заставить себя просить прощения. – Разве ты не обещал, что не станешь этого делать?
- Нет, - Аваддон резко, почти грубо привлек его к себе за талию. – Ни он, ни я… мы никогда не следим за тобой. Но друг за другом – постоянно.
- Ты можешь считать меня кем угодно, - дрогнувшим от избытка эмоций голосом сказал Дирн, - но я ненавижу себя за боль, которую причиняю тебе.
- Тогда зачем ты ее причиняешь? – прошептал Аваддон, утыкаясь носом в его скулу и одновременно целуя краешек губ. – За что ты так со мной, Дирн? За что?
- Прости. Пожалуйста, прости меня.
- Хотя бы ответь мне: кого ты любишь больше?
И снова Дирн будто лишился языка. Хотел крикнуть «тебя, кого же еще!», но не мог выдавить ни звука.
- Почему ты молчишь? – казалось, Аваддон едва сдерживает слезы. – Неужели… он тебе дороже, чем я?
- Нет, - с болью выдохнул Дирн. – Вы… дело не в этом…
- Значит, все-таки он, - Аваддон стиснул его так крепко, что у Дирна заломило в ребрах. – Тогда всё, что мне остается, это владеть тобой, пока могу.
- Всё не так, Ава. Клянусь тебе…
Аваддон больше не слышал. Он грубо швырнул его на кровать, смахнул с глаз слезы и, не раздеваясь, придавил его своим телом, хладнокровно сдергивая с него пижамные штаны и властным агрессивным рывком переворачивая на живот.
Это была унизительная жалкая поза, лишенная какой бы то ни было чувственной теплоты, но Дирн не сопротивлялся. Он был даже рад этой жестокости, боль Аваддона отзывалась в нем самом настолько сильной тоской, что он даже хотел, чтобы тот наказал его. Может, он и не был виноват в своих чувствах, но то, что он до сих пор ничего не решил, уже давало право его ненавидеть.
Бессилие и страх потери привели Аваддона в совершенно неконтролируемое состояние; его возбуждение было сильным и злым, и в этот раз он не стал церемониться: лишь слегка растер слюну и сразу вонзился в Дирна на всю длину, крепко удерживая его за бедра обеими руками. И начал трахать его со всей силой своей душевной агонии, выплескивавшейся в бешеных толчках и грубой хватке.
Дирн не думал, что без нормальной подготовки будет настолько больно. Его поясницу будто топором рубили: быстрыми мощными ударами, которые, казалось, вот-вот рассекут ее на части. Он терпел изо всех сил, надеясь, что это даст Аваддону хоть какое-то облегчение, и неосознанно плакал, не в силах сдерживать эмоции. Плакал от боли физической и душевной, объединившейся в буйный поток, остановить который был в силах только он сам. Он был рад тому, что Аваддон не мог видеть его лица, однако когда его плечи непроизвольно задрожали, выдавая всю плачевность его состояния, истина раскрылась сама собой.
Аваддон будто вырвался из марева: красного марева горькой ярости, и снова ощутил влагу на лице, поняв, что только что натворил. Он немедленно отстранился от Дирна, в этот раз осторожно и мягко перевернул его и убито усмехнулся, увидев плоды своей ярости.
- Я и правда чудовище, - сказал он, отрешенно качая головой. – Пожалуй, я ошибся. Все-таки он лучше, чем я.
- Вздор не неси, - Дирн через силу улыбнулся. – Вас нельзя сравнивать, я никогда не перестану повторять это. А что касается меня, я заслужил.
- Кто угодно, только не ты, - сдерживая слезы, Аваддон крепко обнял его, прижался щекой к его щеке, все еще влажной после пережитой пытки. Теперь это уже были приятные объятия, нежные и теплые, в которых Дирн спокойно млел, постепенно забывая об испытанной боли. – Что бы ты ни делал, ты имеешь на это право. А я… я чудовище.
- Тебе так нравится это слово? – спросил Дирн, обнимая его в ответ. – Хотя да… это ведь считай твоя фамилия. Естественно, ты к ней привязан. Если хочешь, я всегда буду называть тебя так. С соответствующей интонацией, конечно.
- Как ты можешь… так легко прощать меня? – Аваддон приподнялся, сел на кровати, растерянно всматриваясь в его лицо. – Я сам ненавижу себя, разве ты не должен?
Дирн тоже сел, небрежно пожал плечами:
- Наверно, дело в том, что ты себя не любишь. А я тебя – да.
- Но не сильнее, чем я тебя, - Аваддон протянул руку, с печальной улыбкой погладил его по волосам. – Прости меня. Даю слово: больше я никогда так не поступлю с тобой.
- А я постараюсь больше не доводить тебя до этого.
- Знаешь, у меня никогда не было детства, - сказал вдруг Аваддон, сосредотачивая внимание на холодном ночном небе, видневшемся сквозь открытую балконную дверь. – Я был самым одаренным в семье, и мой отец с ранних лет испытывал мою силу, пытаясь увеличить ее, насколько это было возможно. Я прошел через столько запретных ритуалов, что даже отец, скорее всего, быстро потерял им счет. Большинство из них были далеко не щадящими, но отец никогда не придавал этому значения. Он был одержим силой, его желание создать непобедимого монстра было по-настоящему безумным, и он шел к этой цели, невзирая ни на мой возраст, ни на мою слабость. К девяти годам я успел познать такие виды пыток, которые привели бы в смятение даже испытанных вояк из Краеугольной Военной Гильдии, я был совершенно сломлен и находил единственное утешение в общении с Индрой, старшей сестрой, которой на тот момент было тринадцать. В свое время отец и из нее пытался сделать орудие непревзойденного могущества, но она оказалась хрупкой и дважды чуть не умерла после проведенных им обрядов. Я же пусть с трудом, но выдерживал его эксперименты, и это делало мою участь весьма незавидной. Индра поддерживала меня по мере сил, так же, как и маму, которая в последние годы практически не покидала своей постели, высушенная тяжелой эмоциональной болезнью. Мы ничем не могли ей помочь. И изменить свою судьбу тоже были не в силах. В конце концов, отец добился своей цели. Думаю, ты никогда не слышал о Проклятье Черного Дракона. Это древняя, необычайно темная магия, которую не так-то просто оживить и совершенно невозможно обратить вспять. Как я узнал впоследствии, отец посвятил много лет поискам необходимых для ее призыва артефактов, и к моему десятилетию ему удалось-таки собрать весь нужный арсенал. Темная магия всегда требует высокую цену, думаю, отец знал об этом, знал и самоуверенно надеялся, что его это правило никак не заденет. Я выдержал ритуал, обрел ту самую силу, о которой он так мечтал, но перед этим… на несколько часов потерял над собой контроль.