В последний раз Дирн был здесь два года назад, тогда еще многое не было достроено, все вокруг напоминало растревоженный улей, бесформенный и непонятный, как незавершенная картина. Теперь же он с изумлением оглядывал все, что было сделано по его воле, хоть он и не принимал в этом прямого участия. Он был рад, хоть и чувствовал грусть из-за того, что его бедным родителям не довелось дожить до этого светлого времени. Он всюду держал свой фантомный облик и нигде не привлекал излишнего внимания.
Сытно пообедав в одной из нарядных процветающих таверн, он в то же время узнал много интересного. Во-первых, Дирна Барн-о-Баса в Гнилом Котловане восхваляли так, что ему даже неловко было слышать о себе такие восторженные речи. Но когда он попытался слегка остудить пыл своих собеседников, неуверенно высказавшись относительно несметного богатства того самого Баса, позволявшего ему совершать такие поступки без особого труда, он встретил такое бурное негодование, что больше уже не рисковал вмешиваться и только посмеивался в душе, выслушивая неутихающие песнопения.
Во-вторых, в этой же таверне определилось его ближайшее будущее. Один из охотников, обедавших за соседним столом, рассказывал товарищам о только что достроенном домике у реки, который он хотел бы сдать какому-нибудь порядочному постояльцу, что представлялось ему довольно-таки непростой задачей. Все-таки приезжих в Гнилом Котловане по-прежнему было немного, и такие услуги пока не пользовались большим спросом.
Дирн снова решил все спонтанно, но снова с твердой уверенностью в том, что именно так все и должно было произойти.
Ему удалось внушить старику доверие, он выглядел таким обычным и безобидным, что казался самой удачной находкой из всех возможных, а наскоро выдуманная история о простой трудовой жизни и недавней смерти жены, вынудившей его оставить от горя прежние места, окончательно развеяла все сомнения и обеспечила ему тихую и бестревожную жизнь в родном городке.
Следуя за своим новоиспеченным арендодателем к своему будущему жилищу, Дирн рассматривал окрестности, узнавал многие места, где часто проводил время в детстве, тренируясь на деревянных мечах или охотясь на разных мелких зверьков, и думал обо всем и ни о чем одновременно. Это было странное состояние: состояние спокойствия, соединенное с глубокой, пока еще неявной душевной болью.
Дом оказался совсем небольшим, но чрезвычайно добротным и надежным. В нем было все нужное для комфортного проживания, хоть он и был крайне далек от того лоска и вычурности, к которым Дирн привык за последние пять лет. Впрочем, падким на роскошь он никогда не был и потому счел такой кров настоящим подарком судьбы.
Он внес оплату сразу за три месяца вперед и задумчиво застыл посреди крошечной гостиной, когда довольный Самни (так звали арендодателя), снабдив его ключами и всеми необходимыми инструкциями, удалился в превосходном расположении духа.
Было удивительно тихо, так тихо, что Дирн слышал тоненький звон в своей голове. Он еще не знал, как будет жить дальше, чем займется и когда. Он не думал об этом. Исступленное спокойствие внезапно покинуло его, он едва сдержался, чтобы не рухнуть на колени посреди этой безмолвной тихой комнаты и не зарыдать во весь голос.
Два лица настойчиво мелькали перед его глазами, вызывая нестерпимую боль и одновременно бессильную ярость, два образа, которые ему не суждено было забыть в этой жизни.
И все-таки он сдержался. Его лицо не изменилось, и даже глаза остались совершенно сухи. Он знал, на что обрекал себя, и даже сейчас ни о чем не жалел. Он верил, что время сможет хотя бы ненамного притупить эту боль, это поистине безжалостное, выжигающее изнутри отчаяние. Время, которого теперь у него была целая вечность.
========== Глава 19. Утешение ==========
Дирн не имел привычки долго колебаться над принятием решения (за исключением некоторых небезызвестных случаев) и потому тянуть с выбором деятельности тоже не стал. Соседи могли бы заподозрить неладное, если бы он совсем не показывался и ничем не занимался, но что гораздо важнее, он бы сам не выдержал мертвого прозябания. Он трудился на благо себе и другим и тогда, когда не испытывал никаких душевных терзаний, а сейчас, когда ему сама жизнь давалась с трудом, худшее, что он мог сделать, это не делать ничего. Поэтому он занялся тем, чем с юных лет владел превосходно, что не раз спасало его семью от голодного сна и даже сейчас пользовалось немалой востребованностью – охотой на Камышовых кроликов.
Эти кролики значительно отличались от обычных белых и бурых кроликов; они были гораздо меньше по размеру, быстрее, хитрее, а со вкусом их мяса не могла сравниться даже нежнейшая телятина – это было мясо, достойное стола Благословенных, даже таких знаменитых и могущественных, как Ноам и Аваддон.
Однако охотиться на Камышовых кроликов умел не каждый: они были чрезвычайно умны и увертливы, редко показывались и обитали в самых глубоких частях леса. Большинство охотников занимались, так сказать, более перспективной дичью: птицей и парнокопытными, а Камышовые кролики считались чем-то вроде деликатеса: полакомиться ими удавалось чуть ли не раз в год и в самых умеренных порциях.
Так вот, маленький изможденный Дирн, не смевший даже помышлять о воровстве (удачная кража свиного окорока, совершенная в пять лет, обернулась для него такой суровой взбучкой от матери, что с тех пор он даже смотреть не смел на чужое), за неимением ничего лучшего, дни напролет бесшумной тенью скользил по лесу, часто на долгое время застывал камнем то в одном, то в другом месте, прислушиваясь, наблюдая, изучая, осознавая…
Таким образом, к девяти годам он знал о повадках Камышовых кроликов всё, что только можно было знать, и даже больше. Если другие считали охоту на них слишком трудной и напряженной, то он за какой-нибудь час мог собрать целую дюжину и даже не особо утомиться при этом. И сейчас это умение не просто пригодилось ему, а еще и сделало одним из самых популярных поставщиков на местном рынке.
Он выручал недурные деньги (в рамках простого народа, конечно), дарил людям изумительные праздничные столы и возможность от души насладиться сказочным мясом Камышовых кроликов. Это была совсем неплохая жизнь, и он был бы ею вполне доволен, если бы это была его жизнь, его истинный выбор.
Нельзя сказать, чтобы он всегда чувствовал себя несчастным, вовсе нет, иногда ему даже казалось, что он справился и ведет достойное существование, но в том-то и заключалась беда – это было всего лишь существование.
Он жил не той жизнью, которая была ему предназначена, занимался не тем, чего на самом деле хотел, и это пусть тихо, но всегда отражалось в его взгляде, состоянии, душе. Он заставлял себя так жить, а не делал этого по искреннему желанию. И даже если временами он не замечал этого, его сердце помнило всегда, и потому он никогда не смеялся, не улыбался чисто и радостно и не чувствовал той легкости, что была в нем раньше. Но и не страдал явно, как в самом начале, и даже порой забывал о причине, заставившей его начать эту новую призрачную жизнь.
Он будто одеревенел, окаменел и разумом, и сердцем, и потому не был ни печален, ни радостен, ни грустен, ни весел. В такое состояние он не впадал еще ни разу за всю свою пусть и не слишком длинную, но весьма содержательную жизнь.
Иногда, в очень редкие моменты, он остро осознавал всю тяжесть своей болезни, и тогда тоска накатывала на него разрушительной волной свирепой боли, крушившей его изнутри не хуже металлического лома, но даже в такие тяжелые минуты он не допускал и мысли о возвращении. Насколько тяжело ему было сейчас, видеть ненависть Аваддона и Ноама друг к другу было еще ужаснее. А в то, что они когда-нибудь изменят свое отношение, он не верил. Просто не верил после всего, что было.
Другими словами, он ничего не мог поделать. Ему не оставалось иного выхода, кроме как поставить крест на своем счастье, которого он уже давно не представлял без этой властной парочки. Ему оставалось только терпеть. И не думать о том, что терпеть, скорее всего, придется до самой смерти.