Нога делает шаг и тут же голову ослепляет резкая боль. Дима пошатнулся и упал в ледяную глубину дока. С обволакивающим холодом, вернулась реальность. Открыл глаза и сквозь толщу воды рассмотрел силуэт бабки.
Гость не шевелился, не пытался плыть, просто удивленно смотрел. Пришлось подтянуть его багром и тащить вверх за волосы. Дальше сам. Трясется ползет, пуская сопли и пузыри. И куда подевалась давешняя спесь?
Вела под ручку, мимо машины и пятнистой кошки на поводке со вздыбившейся шерстью, домой. Согреть, накормит, а то для городского организма слишком много купанья. Как бы чего не застудил. Икает, бормочет чего-то, заикается. Вытирает красную жижку, стекавшую по лицу из рассечённого лба. Благодарит.
— Да ладно тебе. — отмахивается бабуля.
Уже сидя на кухне, завернутый в одеяло, отогревшийся и малость пришедший в себя, трогает заклеенную рану и лыбится.
— Чем вы это меня? Скалкой? — кивает на длинный, светлы брусок, оставивший на его лбу отметину.
— Нет, битой. Я играла раньше. – и старушка делает движение рукой.
Так бросают палки играющие в парках пенсионеры.
— В городки? — догадался Дима.
— У нас рюхами называю. Но, по-вашему, да, городки. — соглашается бабушка.
— Метко… Я Мирамир. — как-то вдруг представляется он, хотя уже и забыл, когда его так называли. Мирамир Тимофеевич - обращается к нему даже любовница.
— Фавика.
— Фавика? Необычно… А отчество?
— Да ну там… — как-то застеснявшись, махнула рукой бабушка. А подом стыдливо добавляет. — Митрофановна…
— А кто там, Фавика Митрофановна? — решился спросить. Отхлебнул из кружки горячее молоко и вспомнив лодочный сарай, с трудом проглотил.
Пожала плечами.
— Кто-то… Не представлялся…
— Зло?
Фавика насмешливо фыркнула.
— Что есть истинное зло? — спросила она Мирамира и не ожидая ответа, сама дала отгадку. — Зло – это сам человек, ибо только человек несёт зло себе и другим. А там… Просто голод.
— Просто голод… — а ведь и правда… Ни ненависти. Ни злости. Оно просто хотело есть, и жило здесь, прикормленное, и не хотело никуда уходить… А может не могло. — А вы?
— Что я? Тут родилась, тут и пригодилась. Вот. Оберегаю таких вот как ты, пришлых.
— А почему меня не предупредили?
— А ты бы поверил?
— Нет.
— Пока сам не увидел…
— Точно, увидел. — он поежился и сильней закутался в ватное одеяло, узнаваемо пахнущее ландышами. От трения ткани, оцарапанный при падении локоть запульсировал болью. — Расскажете?
Она неуверенно дернула вверх плечами.
— Особо нечего. Знаю немного по рассказам местных… Родители мои приехали сюда на заработки. Верфь только заново отстроили. Корабли приходили за деревом. На ремонт. А несчастные случаи, они ведь везде бывают. Потом заметили закономерность. Всегда падение. Всегда внутрь круга и насмерть, нет чтоб просто ногу сломать. И крови нет, как высосал кто. Народ заволновался. Увольнения… Мои тоже разъехались. А я осталась.
— Охранять? А на вас это не действует?
— Действует, только я секрет знаю. Главное ведь в круг не заходить. И чтобы несколько человек. Обычно оно дольше подбирается, постепенно. А ты там оказался первый за много лет, вот оно оголодало и сразу накинулось.
Она вздохнула поерзала на стуле и продолжила.
— Прежний хозяин, как очухался, пообещал не продавать. Говорил, что позаботится, чтоб никто больше не попался.
— Он умер. Неожиданно. Наследники ничего не знали.
— Вот оно чего… — Фавика покачала головой. — Жаль, хороший был. Понимающий.
— Я тоже понимающий. Никому не продам. Пусть стоит. Может сдохнет от голода?
— Ты смотрю оптимист…
— Я думал сокровище нашел.
— Не всё то золото, что блестит.
Уехал уже в сумерках. Фавика потопталась у дороги пока свет фар не скрылся за поворотом и пошла домой. В сенцах провела костлявой рукой по написанным на фанере числам. Их выводили разные люди в разное время и разными карандашами. Последнее, уже прилично засиженное мухами, сегодня так и осталось последним. Сорок четыре. Столько в этом веке людей положили свои головы там, на гладком мраморе древнего алтаря. Но она помнила только одного. Ермолка. Сосед, лучший товарищ по играм, настоящий друг и, наверное, первая любовь… Единственная…