Народ в массе своей всегда кричит о праведнике: "Распни Его!", а Пилаты умывают руки.
Величие Руси не в нападении, а в ПРОТИВОСТОЯНИИ. ВЕЛИКОМ ПРОТИВОСТОЯНИИ.
Всякий сильный мира сего, пытающийся властвовать над кем-то, берёт на себя ответственность за него перед Богом. Как государство употребило свою власть над подданными - узнаем по плодам на Суде. "Не ем, потому что повинуюсь из страха и послушания", - говорит раб. "Не ем, потому что не хочу," - говорит тот, кто избавился от страстей и желаний, неугодных Творцу. Он - сын и наследник. То есть СВОБОДНЫЙ. "Если кто праведен и творит суд и правду, ...жены ближнего своего не оскверняет... Никого не притесняет, должнику возвращает залог его, хищения не производит, хлеб свой даёт голодному и нагого покрывает одеждою, В рост не отдает и лихвы не берет, от неправды удерживает руку свою, суд человеку с человеком производит правильный, Поступает по заповедям Моим и соблюдает постановления Мои искренно, то он - праведник, он непременно будет жив, говорит Господь Бог". /Иез. 18:5-9/ "Взятки берут у тебя, чтобы проливать кровь; ты берешь рост и лихву и насилием вымогаешь корысть у ближнего твоего, а Меня забыл, говорит Господь Бог. И вот, Я всплеснул руками моими о корыстолюбии твоём, какое обнаруживается у тебя, и о кровопролитии, которое совершается среди тебя". /Иез. 22: 12,
13/
"Князья у неё как волки, похищающие добычу; проливают кровь, губят души, чтобы приобрести корысть. А пророки её всё замазывают грязью, видят пустое и предсказывают им ложное, говоря: "так говорит Господь Бог", тогда как не говорил Господь. А в народе угнетают друг друга, грабят и притесняют бедного и нищего и пришельца угнетают несправедливо. Искал я у них человека, который поставил бы стену и стал бы предо Мною в проломе за сию землю, чтоб Я не погубил её, но не нашел. Итак, изолью на них негодование Моё, огнём ярости Моей истреблю их, поведение их обращу им на голову, говорит Господь Бог." /Иез. 22: 27-31/
СЛОВО АХА К ПАСТЫРЯМ:
Если бы вы действительно радели о властях страны, о сильных мира сего, то после вознесения молитв об их здравии, читали бы ежедневно перед высокопоставленными исповедниками главу о богаче и нищем Лазаре и другие поучительные места из Евангелия, вразумляя властителей, что "хищники", пользующиеся на земле благами несчетными, в то время как у их ног сидят голодные нищие, лишаются Царствия. Что "кому много дано, с того больше спросится". Что вверенное им стадо принадлежит Господину. То есть его надо заботливо сохранить и приумножить, а не тащить к себе на кухню. Рыба тухнет с головы. Каков пастырь, таково и стадо. Но оборотничество, к счастью, обратимо, ибо нельзя убить Закон в сердце. Поэтому Господь сказал: "В чём застану, в том и судить буду". Многое зависит от Головы, пастыря, не может быть здоров организм, у которого больна голова. На неё и снизойдёт прежде всего гнев Неба. Гильотина - лучшее лечение для неизлечимо больной головы. Всё встанет на свои места, когда вы поймёте, что Антивампирия Иосифа была всего лишь средством, а не самоцелью. Коммунизм - следующая ступень восхождения, он достижим для избранников Неба. Он уже ближе к Царствию, но тоже средство. Цель - вечное восхождение к недостижимой Истине.
Душно стало на Руси - пахнет замусоленными купюрами, спермой, тленом и кровью...
"Господа" - над кем? Народ Великой Руси по призванию должен подчиняться лишь Господу и Его священству. И мирской власти, если она не требует отдавать Божье. Всё прочее - грех человекоугодия, идолопоклонства, каковыми являются служение чужой похоти. "Служить бы рад - прислуживаться тошно"...
Святой говорит: возьми всё. Гуманисты и социалисты: возьми лишнее. Вампир: ничего не отдам и тебя сожру при первой возможности.
Бог был бы бесконечно одинок, если бы не был Троицей. Человек "по образу и подобию" одинок, пока единица не станет ЕДИННИЦЕЙ - единое Богочеловечество в Доме Отца.
Иосиф - укротитель мирового зла, а СССР - осаждённая крепость, жившая по законам военного времени.
"И какой же русский не любит быстрой езды?" - Тот, на котором едут. Например, Хома Брут под ведьмой.
"Есть такая сказочная фраза из восточных легенд: "Я раб лампы". Так вот, эти слова я с полным правом могу отнести к себе. И точно так же, как и джинн, я, действительно, всемогущ. Я могу всё". /Телеведущий Дм. Дибров, "раб лампы"./ - Наш человек, - кивнул АГ чёрной головкой в белой панамке.
Что вы будете делать, когда на ваших глазах прежде милые, добрые, интеллигентные и порядочные люди вдруг превратятся в зверей? Одни оцепенеют от ужаса, ну а некоторые тоже начнут потихоньку звереть, огрызаться и кусаться.
За великий Советский Союз! За святейшее братство людское! О Господь, Всеблагой Иисус! Воскреси наше счастье земное. О, Господь, наклонись надо мной. Задичали мы в прорве кромешной. Окропи Ты нас вербной водой, Осени голосистой скворешней. Не держи ты всевышнего зла За срамные мои вавилоны, Что срывал я Твои купола, Что кромсал я святые иконы! Огради! Упаси! Защити! Подними из кровавых узилищ! Что за гной в моей старой кости, Что за смрад от бесовских блудилищ! О Господь, Всеблагой Иисус! Воскреси моё счастье земное. Подними Ты мой красный Союз До Креста Своего аналоя.
/Ник. Тряпкин/
Последнее десятилетие века и тысячелетия - триумфально-показательный процесс в защиту Иосифа. Кто теперь посмеет всерьёз говорить о каких-то сфабрикованных процессах, несуществовавших врагах и о Сталинской паранойе? Откуда же сейчас, полвека спустя, взялась, полезла изо всех щелей эта нечисть - имя им легион? В одночасье всё на куски разодравших. Этот нынешний апокалипсис мы могли бы иметь 80 лет назад, если бы не вцепившийся в бороду Черномора Иосиф...
Но между тем какой позор Являет Киев осаждённый? Там, устремив на нивы взор, Народ, уныньем пораженный, Стоит на башнях и стенах И в страхе ждёт небесной казни; Стенанья робкие в домах, На стогнах тишина боязни. И видят: в поле меж врагами, Блистая в латах, как в огне, Чудесный воин на коне Грозой несётся, колет, рубит, В ревущий рог, летая, трубит... То был Руслан. Как Божий гром, Наш витязь пал на басурмана; Он рыщет с карлой за седлом Среди испуганного стана. Где ни просвищет грозный меч, Где конь сердитый ни промчится, Везде главы слетают с плеч И с воплем строй на строй валится...
Тогда Руслан одной рукою Взял меч сражённой головы И, бороду, схватив другою, Отсек её, как горсть травы. "Знай наших! - молвил он жестоко, Что, хищник, где твоя краса, Где сила?"... и на шлем высокий Седые вяжет волоса.
/А. Пушкин/
Божий Закон хранится в соборной памяти народа, в его соборном сердце, и народ может разрушить всякую материальную и социальную церковность, если они не соответствуют его памяти и представлению о Высшей Правде.
Революционеры ДУХА. Восстание "горячих" против искажения образа Божия чиновным духовенством, против неверного представления об этике и Законах Неба привели к революции 17-го года. Это была не экономическая и не политическая, а религиозная по сути революция - "за лучший мир, за святую свободу". "Лучший мир" не подразумевал буржуазность, дурную количественную бесконечность, полное для всех корыто, а "святая свобода" - отнюдь не право жрать брата и блудить. Религиозная революция не против Бога, а против искажённого, уродливого представления о Боге, вошедшего в противоречие с Писанием и Законом Совести. Рабская бескрылая инертность по отношению к "лежащему во зле" миру не имеет никакого отношения к истинному христианству, которое революционно, действенно и возвышенно в своей сверхзадаче формирования воинства Христова, Богочеловечества, его соборного восхождения к Царствию. Дитя этой РЕВОЛЮЦИИ ДУХА - новый Адам, призванный жить в Царстве Света. Революционеры духа отвоёвывают время для Дела Божия. Освобождают время из-под ига материи, превращают время в вечность. Они освобождают и преобразуют самое материю свободным творческим актом - в "пароходы, строчки и другие долгие дела..." В Красоту, Добро, Свет. "Сейте разумное, доброе, вечное..."
* * *
Все уже сели за стол роскошный по меркам одичавшей в глуши Иоанны, а свекровь наотрез отказывалась выехать из своей комнаты на забугорном кресле и присоединиться к застолью. Уговорить бабушку предстояло Иоанне. - Мать, бронежилет надень, - посоветовал Филипп, - У неё там "Аврора" под койкой. Свекровь молча смотрела на Иоанну с видом партизанки, которую хотят "расколоть" враги. Помолодевшая, ухоженная, она сидела в комфортном своём кресле и слушала кассету с тогда почти запретными советскими песнями. Иоанна молча прикоснулась губами к пергаментной сухой щеке, пахнущей чем-то знакомо-далёким. Неужто "Красная Москва"? Наши нивы глазом не обшаришь, Не упомнишь наших городов, Наше слово гордое "товарищ" Нам дороже всех красивых слов, - старательно выводил Поль Робсон... Она вдруг неожиданно для себя рухнула на свекровьину грудь и разрыдалась, "Господи, что же мы натворили!.. Как же больно. Господи..." Потрясенная свекровь, обретя дар речи, сказала, что это лучшая минута в её жизни - знать, что хоть один в её семье оказался не предателем. Что покойный отец Дениса очень бы этому порадовался, а вот отчаиваться не надо, народ уже встаёт с колен и "снова будет небо голубое, снова будут в парках карусели...". Иоанна вовсе не была такой оптимисткой и не могла остановиться, оплакивая убитую свою страну - ту, священную, а не ее тело Руси, требующее средств для потребительской жизнедеятельности, ничего больше. Кто бы мог подумать, что их давний конфликт со свекровью разрешится на идеологическом уровне! Они неожиданно оказались по одну сторону баррикад, с одним великим общим горем, общим активным неприятием нового порядка и фанатичной готовностью вместе "встать грудью". Ещё не зная, за что, но точно зная, против чего. А путь и далёк, и долог, И нельзя повернуть назад, Держись, геолог, крепись, геолог, Ты ветру и солнцу брат, - подпевали они тонкому девичьему голоску, обнявшись. - А знаешь, наш Христос был тоже коммунистом, - сказала свекровь. "Наш Христос!.." Воистину, неисповедимы пути Господни... В дверь просунулась катюшкина мордочка. - Бабушки, мы вас ждём... - Да, бабушки, - вздохнула свекровь, - И ты вот теперь бабушка, поседела... Думали разве мы с тобой, чтоб такое под конец жизни... А ведь он предупреждал - и насчёт обострения классовой борьбы, и враждебного империалистического окружения, у меня всё выписано. А мы не верили, смеялись... Паранойя, мол... Вон пятая колонна из лагерей повыходила, страну разворовали, разорили и бежать... Выродки! За столом они сидели рядом. О политике договорились молчать. Пили за Катюшу, за Лизу, обеих бабушек и три последних поколения Градовых. Филипп пил только сок: - Я теперь, мать, не алкоголик, а трудоголик, - улыбнулся он, поймав её взгляд. - Ну, а мы выпьем за победу, - сказала захмелевшая свекровь, подмигивая Иоанне, - За НАШУ победу! - Шкаф давно продан, граждане, - отозвался Филипп, - есть никелированная кровать с тумбочкой. - А потом этого гада шлепнули, - злобно парировала свекровь. - Кадочников шлёпнул, помнишь? Именем преданного советского народа... - Бабуля, ты ж обещала! - Катюша сунула ей в рот банан. - Бизнес этот твой - наркотик, наваждение, - шептала тоже захмелевшая Иоанна, подсев к сыну. - Не перебивай, нам не так часто удаётся поговорить. Я знаю, что плохая мать, я очень виновата перед тобой... Не сумела научить главному, а может, этому и нельзя научить, не знаю... - Она гладила колючие, модным ёжиком, светлорусые волосы сына и совсем растрогалась, когда он, как в детстве, потёрся об её руку щекой, - Об одном прошу - остановись. Вспомни, ты не теннисный - туда-сюда мячик, не кассовый аппарат и не мешок с зелёными. Менять жизнь на баксы всё равно что забивать бриллиантом гвозди... Остановись, приезжай ко мне, попробуем разобраться вместе... - Ты, ма, когда-либо крутила хула-хуп? Чуть остановишься - обруч на земле. - Ну и крути, пока сам не рухнешь. Крути "до дней последних донца", так что ли? - Не крутить, а светить надо, верно, мама? - подсела к ним Лиза, - Я ему всё время говорю: займись чем-то для души. И чтоб не так опасно. - Богадельню открыть? - фыркнул Филя. - Зачем богадельню? Вон Савва Мамонтов железные дороги строил... - И то ли умер в нищете, то ли застрелился... - Ну, я сейчас неплохо зарабатываю, нищета тебе не грозит. Могу и больше. Даже Артём у нас теперь звезда. Кстати, мама, не хотите нам писать тексты? Лиза снова была в форме, похудела, стала прекрасно одеваться. Вместе с Тёмкой, хорошеньким, раскованным, и в то же время необыкновенно взрослым для своих одиннадцати - они неплохо смотрелись в передаче "Сынки-матери", разыгрывая разговорный мини-спектакль на самые разные темы. Собирались в ближайшее время подключить и Катюшу. - А вправду, баба Яна, зачем нам чужие авторы? - сказал Артём, снимая семейное торжество видеокамерой, - Плати им, да ещё тексты пишут - язык сломаешь. Будет у нас семейная передача, а? - Фарисейство, - буркнула свекровь," - Мы с мамой идём покупать меховую шубу... Гуманно ли убивать бедную норку?" Дискуссия на тему. А зрители в это время кошек жрут, потому что больше нечего. Ваше благополучие построено на костях народа и народ вас будет судить. - Тебя первую, бабуля, - беззлобно усмехнулся Филипп, - Вот, скажут, расплодила буржуев!.. - И правильно скажут. Разве мы, комсомольцы, такими были? А потом переродились, омещанились... Тряпки, ковры... "Оттепель" эта дурацкая, диссиденты. Никита со своими разоблачениями. Доразоблачались. Мало их сажали! Отстань, Катька, - та снова пыталась обезвредить революционерку куском банана. - Ты же сама рассказывала, что и вас с дедом чуть не забрали... - Да я бы сама попросилась сидеть до конца дней, только б наши вернулись. Думал ли дедушка, что его дети и внуки позволят развалить Родину, предадут идеалы и будут помогать изменникам дурить народ! - Бабушка, ты же обещала... - Шлюха продажная ваше телевидение, и интеллигенция ваша - говно, правильно Ильич сказал - "Говно нации"!... Кто платит, под того и ложатся... Артём в азарте снимал разбушевавшуюся Градову-старшую. - Бабуля, не митингуй, - Филипп невозмутимо щёлкал Катюше орехи, - Здесь дети. - Дети!.. Что они видят, ваши дети? Сникерсы, тампаксы, нимфеток полуголых. Детоубийцы! - И так всю дорогу, - жаловалась Лиза, - Вы уж приезжайте почаще, с вами она как-то ладит... Ну, откуда у жены дипломата такая классовая ненависть? Прямо боюсь - отравит или бомбу подложит, они что старые, что малые. Ну рухнуло - мы-то причём?.. А вообще-то она права во многом. Что-то не так, да, мама?.. Несёт нас, несёт, а куда вынесет - и думать не хочется. Страшно, и детей жалко... Давайте споём? - предложила она громко. - Отпустите меня в Гималаи? - скривилась свекровь. Но Лиза, умница, затянула тоненьким своим серебристым голоском: Вы слыхали, как поют дрозды? Нет, не те дрозды, не полевые... Подтянула Иоанна, подтянул и Филипп, все время пытавшийся разыскать какого-то "Сергеича" по мобильному телефону. Помягчев, замурлыкала и свекровь - песня была, что называется, "в десятку". Шапки прочь - в лесу поют дрозды, Для души поют, а не для славы... Спели "Дроздов", "Эх, дороги", потом "Когда весна придёт, не знаю", "На дальней станции сойду", по просьбе именниницы - "Крутится-вертится" и, конечно же, "Катюшу". Потом Артём продемонстрировал на экране, что у него получилось. - Дурдом, - сказал Филипп. - И в самом деле, - думала Иоанна, - Каждый - сам по себе, говорит своё и никто никого не слушает. Одна Лиза всех объединяет. Что-то в ней такое... По настоянию Иоанны Лиза с Филиппом повенчались. Лиза водила детей по воскресеньям в храм, причащала, но скорее из суеверного страха не прогневать некие высшие силы в это криминальное нестабильное время. Для неё вопросы веры не были мучительно-острыми, как для Гани, Иоанны, той же свекрови. Лиза просто жила по-Божьи, легко, как дышала, связанная со всеми своими, чужими, с природой, со всем миром какими-то незримыми нитями. Ей было всё про всех интересно знать, она пыталась понять другого, жалела, сочувствовала, помогала, она была из той редкой породы, для которой приветствие "Как жизнь?" - действительно требует обстоятельного ответа на вопрос, а не просто дань вежливости. Эти дары сопричастности, требующие от Иоанны невероятных усилий, были Лизе даны изначально. "Господи, что бы мы без неё делали?" - думала Иоанна. Семья их, несмотря ни на что, производила в эти годы "катастройки", когда "волосы застревали в горле", "кровь вставала дыбом" и " кости стыли в жилах", впечатление вполне удачливой. И экспортный Денис, и преуспевающий Филипп, и Лиза с детьми, вполне воспитанными, "воцерковлёнными", без буржуазных замашек. Да и свекровь с её новым умопомрачительным креслом... И всё же было что-то тревожно-нехорошее, воландовское и в этом кресле, и в треньканье мобильного телефона, и в артемкиной видеокамере. И в показанных в новостях кадрах то бомбардировки Ирака, то какой-то тусовки, до тошноты пошлой, обжирающейся и пресмыкающейся, то бала юных элитных отпрысков в бархатных, декольтированных платьицах, с драгоценностями на детских шейках, в чудовищной, до наглости назойливой рекламе, в злобном и, к сожалению, вполне заслуженном комментарии свекрови и присоединившейся к застолью её приятельницы-хирурга, объявившей, как о конце света, что скоро медицина станет платной и дорогостоящие сложные операции уже сейчас простым гражданам недоступны - во всём этом действительно был какой-то второй план с мельканием хвостов, копыт и говорящих чёрных котов. - Между прочим, Егор Златов, этот ваш блаженный, бард этот - ну всё про свечу пел... - теперь, между прочим, шинмонтаж открыл. Наваривает, резину меняет... Полный примус валюты. Я недавно гвоздя поймал, заехал, смотрю Егор. Что, - спрашивает, - изволите? Варим, парим, заколачиваем... И работнички у него - ребята из ансамбля. Пашут, между прочим, не слабо. Не веришь - адрес дам. Дать? Споёт тебе блаженный, что не в деньгах счастье... Неужели "И ты, Егор"! Иоанна хотела позвонить Варе, справиться, но так и не позвонила. Варя в последнее время тоже пребывала в некоторой эйфории как же, восстанавливаются церкви, можно издавать и продавать любую религиозную литературу, вести православные кружки /чем она и не замедлила воспользоваться/. Можно присутствовать на богослужениях прямо дома, во время телевизионных трансляций, и лицезреть сильных мира сего со свечками в руках. Варя развила бурную деятельность после отъезда Глеба, увлекшись идеей восстановления монархии. Иоанна соглашалась - да, новые церкви и вожди со свечками - всё это прекрасно, но мерещился почему-то опять же булгаковский Иванушка Бездомный, в кальсонах и рваной толстовке, с бумажной иконой и венчальной свечой. Гонимый силами тьмы. Последнее время даже варины восторженные охи-ахи стали ее раздражать, не говоря уже о реакции на происходящее других знакомых, с которыми она иногда по необходимости встречалась. Да что они, слепые? С ума посходили? Потом она устала спорить до хрипоты, проклинать, негодовать, выслушивать в ответ такие же яростные злобные обвинения в консерватизме, большевизме, фашизме и идиотизме. Пришли весна, лето 93-го с привычными огородно-цветочно-торговыми хлопотами. Пенсии ни на что не хватало, всё дорожало - небольшой её цветочный бизнес выручал, хотя уже появились в продаже роскошные голландские розы, хризантемы, лилии, постепенно вытесняя знакомых цветочниц из Сочи, Киева, Кишинёва с их размокшими картонными коробками. Всё уже становился круг покупателей, многие из прежних клиентов - учителя, инженеры, врачи, даже актёры - теперь спешили мимо, пряча глаза. Появились бритоголовые в вишнёвых пиджаках, бледнолицые в чёрных пальто до пят, их субтильные, донельзя костлявые подру