— И подельников своих прихвати! — приказал тот. — По мне — хоть полк ведьмаков сюда приволоки, не видать тебе смарагдов и яхонтов Арининых! — отрезал Калина.
Арония ждала потасовки. Но тут мавр, подтолкнув её в спину, прошипел:
— Иди, девка! Покажись ему! И только попробуй мне чего-нибудь выкинуть! Испепелю!
— Повежливее, Смугляк! А то я сама тебя испепелю! — огрызнулась девушка.
Мавр от такого нахальства только рот разинул, но тут же его захлопнул, лишь прошипев сквозь зубы:
— Иди, давай!
Арония, шагнув вперёд, сказала первое, что пришло в голову:
— А для кого ж ты свой клад берёг, Калина? — усмехнулась она. — Арина уж давно на том свете, Ратобор для тебя не авторитет. А тебе-то они зачем — эти кровавые сокровища?
Тот обернулся к ней, пристально всматриваясь…
— А эт ещё кто такая? — нелюбезно спросил он.
— Она — дочь Арины, зовут — Арония, — сказал Ратобор. — Не признал, что ли? Она — наследница половины твоего клада. Ей-то отдашь смарагды?
— Откуда она взялася? — угрюмо пробурчал Калина. — Не было у Арины детей! И быть не могло! — повысил он голос до громовых раскатов. — Она мне сама об том сказывала! Потому и замуж за меня не пошла!
— Только лишь потому не пошла? — ехидно спросил Ратобор. Но тут же смягчил тон: — Как видишь, Калина — есть у неё дочь! Ведь похожа? — спросил он, указав глазами на девушку. — Не узнаёшь породу?
— От кого — дочь? — выдохнул Калина, с ненавистью глядя на Ратобора. — Твоя, что ль?
И снова — как и прежде когда-то, они стояли друг против друга, вернее — враг против врага, деля зазнобу. И Ратобор отступил. Видно, сокровище было для него важнее, чем Арина. Да и где она теперь?
— Нет, не моя, — сник он. — Была б моя, давно за твоим кладом пришёл. Арония — дочь обычного человека, которого уж и на свете нет, как и Арины. Сам этому чуду ужасаюсь, — развёл он руками. — Дар родовой в Аронии недавно проснулся, а то б и я её не нашёл, — вздохнул маг. — Спрятала свою дочь Арина.
Калина пристально всмотрелся в Аронию и, будто признав, сказал:
— Сиротинушка, значит? Как я? Ну, здравствуй, Арония!
— Здравствуй, Калина! — ответила та. — Или, может, не принято так говорить умершим? — засомневалась она.
— Так и говори, как сказалось, — усмехнулся тот. — По всему вижу — дочь ты её. Похожа ты на Арину. Чего ж раньше-то не пришла? Для неё клад берёг! И для тебя, выходит.
— Я не знала о нём, Калина, а то б раньше тебя освободила. И о даре своём не знала — мать не хотела, чтобы я ведающей была! Да вот — пришлось, нашлись охотники за моим даром.
— Вот оно что? Как там… мама-то? Знашь? — глухо спросил Калина. — Ить вы, ведающие, многое ведаете.
— Знаю. Плохо, — вздохнула Арония. — Сказала — нет на том свете худшей доли, чем у раскаявшейся ведьма. Разве что — у нераскаявшейся.
— А я думаю — ещё худшая доля у самоубивца, — глухо возразил Калина. — Да у такого её и вовсе нет, доли-то. Токмо вот и осталося, что клады чужие сберегать. Чтоб вовсе уж без доли не скитаться. Так што мы с Ариной обои — не больно-то удачливы. Токмо вот ей больше повезло — у ней дочь есть. А я как был сиротинушка, так и остался. Счастливая она, всё ж…
— Мама за меня ведь жизнь отдала, — печально проговорила Арония. — И теперь ей приходится на том свете за все свои недобрые дела расплачиваться. Не успела тут исправиться, добру научиться.
— Зато она тебя золотом да самоцветами обеспечила, — заметил Калина. — Рази это не добро? — прищурился он.
— Добро — это совсем про другое, — нахмурившись, ответила Арония.
Калина постоял, будто о чём-то рассуждая про себя, а потом обернулся к магу, который, опустив голову, слушал их разговор.
— Эй, Ратобор! Оставь-ка нас с Аронией на минутку, будь человеком! Мне слово ей сказать охота. Мы, всё ж, с ней не чужие! — заявил он.
— Ладно! — кивнул тот и, отойдя к краю поляны, сел на упавшее дерево.
Смугляк, что-то бурча, последовал за ним. Только Полина Степановна, улыбаясь, осталась сидеть на месте. Да она и не в счёт, поскольку всё ещё считала, что ей просто снится сон.
Но Калина, заговорив, всё ж, понизил голос.
— Вот что, Аронеюшка, — тихо шепнул он ей. — Ты это золото да самоцветы вовсе не бери! Проклятые они! Не приносят ни счастья, ни радости! Одно лишь горе! А возьми всего лишь одну вещицу неприметную, — ещё ниже склонился он к ней, тихо шепча: — На самом верху сундука она. Это кувшинчик зелёненький, нефертитовый, на видимость не весьма богатый. А в ём — зелье чудесное. Оно хвори может лечить, даже молодость и саму жизнь возвертает — и людям, и зверью. Хучь коню, хучь овце — по капле только дай и поздоровеют. А чтоб его развести — надо лишь малую капельку зелья на ведро воды капнуть. Пить потом и брызгать на болячки. Там по кувшину, по-арабски, рецепт прописан, да стёрся весь. Зелью тому — тыщи лет. И помогает оно только тем, кто чист сердцем.