Отряд Сагынай из пятисот воинов уходил последним из страны Лазоревых Гор. Кое-как вооружённые, падшие духом бойцы брели, еле волоча ноги, и вяло сопротивлялись, когда «тёмные», эти исчадия ада, нападали на них. Неужели Боги отвернулись от них, и все жертвы, принесённые им, были напрасны? Неужели народ челманов обречён на вымирание? Нет-нет-нет! Только не это!
Сагынай каждый миг своей жизни помнил о жене, и детях. Ладно, может быть, он заслужил смерть, но чем виноваты они, ещё не успевшие урвать глоток воздуха у Великой Пустоты? Как они будут жить, потеряв свою надежду и опору? Сколько смогут прожить в этом жестоком мире?
За полотняной стенкой палатки раздался стон умирающего, и тысячник челман скрипнул зубами. Он не мог этого слышать, и в то же время должен был, чтобы поддерживать в своём сердце не угасающий огонь ненависти. Кто виноват во всём этом? Аллай-хан, повелитель Сармейских степей? Или верховный колдун, пророчивший лёгкую и скорую победу? Что случилось, и почему всё пошло не так? Почему другие народы удалось покорить почти без потерь, а своенравные, воинственные горцы смогли устоять?
Он помнил, как плакала жена, когда он снял со стены шатра свой меч. Тогда она сказала, что Союз Северных племён непобедим. Он засмеялся, и, кажется, сказал что-то обидное, отчего её плач стал ещё громче. О Боги Великой Пустоты! Как же она была права!
Так что же случилось там, у Волчьих Ворот? Ведь казалось, что победа так близка! Ещё одно усилие…
Его тысяча спешилась, и, выстроившись в боевые порядки, приготовилась по сигналу рога броситься в битву. Он стоял впереди, и видел, что в поле, перед стеной между скал лежали обгоревшие трупы его соплеменников. Их было так много, что его сердце тоскливо сжалось, хотя он повидал на своём веку немало, и участвовал не в одной грандиозной битве.
Навстречу им шли воины, залитые кровью, раненые, шатающиеся, поддерживающие друг друга, и в их глазах он видел страх, безнадёжность. Вот тогда он начал сомневаться в скорой победе.
– Где ваш тысячник? Где Файгиз?
Какой-то еле стоящий на ногах раненый хрипло засмеялся, и, булькая кровью, стоящей в горле, еле внятно произнёс:
– Файгиз отправился в ад! Какой-то молодой виг разнёс ему голову в клочья! – И злорадно добавил: – Мы своё уже получили, теперь ваша очередь! Там – смерть!
Сагынай услышал, как зароптали его воины, как кто-то за его спиной стал истово молиться Великой Пустоте, и он, боец, отправивший на тот свет не один десяток врагов, почувствовал страх.
– Даже мёртвый северянин ещё продолжает сражаться, и успевает убить нескольких наших братьев, прежде чем падает! Их невозможно сломить!
– А ну заткнись! – Вспылил тысячник. – Они такие же люди, как и мы, и у них такая же кровь!
Где-то за спиной, за рядами воинов заревел боевой рог, и Сагынай, выхватив из ножен меч, делая шаг вперёд, закричал как можно громче, едва не сорвав свой голос:
– Вперёд! Наши Боги с нами! Они помогут нам одолеть врага!
Он слышал, как войско сделало нестройный, неуверенный шаг, ещё один, и скоро за ним, бряцая оружием, устремилась вся тысяча, готовая к бою, готовая растерзать любого, кто встретится ей на пути. Перед глазами что-то мелькнуло, так быстро, что он не успел понять, что это, и сзади послышались крики. Оглянувшись, Сагынай с удивлением увидел, как падают несколько воинов, пронзённые вместе со щитами, какими-то длинными, необычно толстыми стрелами. Он посмотрел вперёд, на стену, где продолжала кипеть битва, где с каждым мгновением росли горы трупов, увидел чернёные доспехи врага, сине-красные щиты, блеск мечей, остроконечные шлемы с рогами, и понял, что все схватки, где он был до этого, всего лишь детские потасовки. Настоящее сражение здесь, и стоит сделать всего лишь несколько десятков шагов, как попадёшь в ад!
Как он тогда выжил? Как избежал смерти, не жалея себя? Повезло? Или всё же Великая Пустота хранила его? Для чего? Чтобы выполнить клятву, что он дал после поражения полководцу вигов, и лорду Фельмору? Месть! Вот что сейчас наиболее важно! Его воины сломлены, и сейчас победа, пусть небольшая, нужна им как никогда. Им нужно поверить в себя, вернуть себе былое достоинство, и снова стать безжалостными к врагам, сея смерть и ужас непокорным.
– Повелитель!
Сагынай вздрогнул от крика и вышел из палатки. В лагере царило необычное оживление. Он это заметил сразу. Раненый в соседнем шатре смолк, и слышалось только бряцанье оружия. Кто-то где-то кричал. Но это не были крики боли. Это были крики ярости.