– Не забывай – у нас их хан. Если бы с вас упал хоть один волос, я бы содрал с него кожу.
Слова воеводы вызвали новый взрыв смеха, хотя Рутгер здесь не заметил чего-либо смешного. Впрочем, какая разница? Главное, что Хортера вернули, а с ним и двоих вигов, отправившихся вместе с ним. Ещё три могилы – это слишком большая цена для и так небольшого отряда. «Наш путь будет отмечен на карте Обитаемого Мира могилами наших воинов» – грустно подумал Стальной Барс. Жаль, что никак нельзя избежать потерь. Всегда, в любом бою кто-нибудь погибал.
Стальной Барс решил не оставаться с воинами, готовящими пир в честь освобождения «тёмного», а поднялся на третий этаж, где в одном углу Эррилайя заботливо перевязывала раны своему волкодаву, предварительно смазав их какой-то пахучей смесью, а в другом, при каждом громком звуке вздрагивал хан кахтов. Его не могли успокоить никакие речи Лурфара, он был уверен, что доживает свой последний вечер, и что утром его обязательно казнят, и воевода вигов выполнит все свои угрозы. Ведь он поступил бы точно так же, не смотря на все свои клятвы, так неужели он может рассчитывать на какое-то снисхождения или милость?
Рутгер подошёл к Эрли, присел на корточки, и заглянул ей в лицо. В потёках высохших слёз он увидел муку и боль, словно её часть она взяла у пса, чтобы тому было легче. Волкодав лежал на тростниковой циновке, тяжело дыша. Один бок уже был перевязан, и теперь маленькая ведьма накладывала повязку на заднюю лапу.
– Как он?
– Я вытащила из него два обломка стрелы. Раны не опасные, но он потерял много крови. Кали всегда мужественно переносил боль. Даже когда ему пришлось схватиться с двумя мутантами из Великой Пустоши, когда они его здо́рово потрепали, он ни разу не заскулил! – Эрли произнесла это с гордостью, словно сама билась с теми мутантами, и победила их. Её глаза заблестели, и в голосе послышалась какая-та жёсткость. – Я уверена, что скоро он поправится. Не пройдёт и недели, и он снова пойдёт с Хортером.
– Нам всем понадобиться его помощь. Пусть он выздоравливает поскорее. Мне жаль, что с ним такое случилось.
– Не жалей. – Отмахнулась Эррилайя. – Кали – воин, хотя и пёс. Не знаю, есть ли у него какой-нибудь собачий рай, но я уверена, что он там будет.
Рутгер кивнул и отошёл к хану. Тот сразу как-то съёжился, словно хотел стать ещё меньше и незаметнее. Монахи тут же уступили воеводе место на одном из сёдел, и налили в чашу вина.
– Пусть хан кахтов ничего не опасается. Его воины отпустили моих людей. Оказывается, мы ещё можем договориться! – Весело воскликнул Стальной Барс. – Я пью за здоровье великого хана. Пусть его годы жизни будут долгими и бесконечными, как вода в ручье.
Лурфар перевёл, и хан сразу же расправил плечи, выпрямился, подбоченился, словно и не боялся за свою жизнь совсем недавно, словно и не грозили ему всеми муками ада.
Хан взял в руки чашу, стоящую на волчьей шкуре, заменяющую стол, и с достоинством произнеся длинную речь, сделал несколько глотков вина.
– Вождь воинов Великой Пустоши желает тебе того же, и надеется, что между такими могущественными народами никогда не возникнет никаких недоразумений. Его воины немного погорячились, но ведь их можно понять. На рассвете они потеряли многих своих братьев, и их кровь взывает к отмщению.
Воевода внимательно выслушал перевод монаха, и в свою очередь, усмехнувшись, ответил:
– Насколько мне помнится, воины хана сами первыми напали на нас. Мы же не дали для этого никакого повода. Всё, что нам было нужно, это всего лишь пройти мимо.
Кахт важно кивнул, и улыбнулся, обнажив ряд мелких, острых зубов. Он снял меховую шапку, и отогнал ею вившуюся возле уха надоедливую мошку.
Рутгер увидел чёрные, засаленные волосы, узкие, прищуренные глаза, на жёлтом, плоском как блюдо, лице. В голове промелькнула мысль, что вряд ли хан когда-то умывался в ближайшем месяце, а меховые одежды давно нуждались в стирке. Если раньше воевода при виде хана ощущал любопытство, то теперь, зная, что он представляет собой, ничего кроме чувства омерзения не вызывал. Однако Стальной Барс продолжал добродушно улыбаться, прекрасно понимая, что пока его отряд зависит от этого никчёмного человечка. Он был сам себе противен, но утешал себя мыслью, что это не навсегда, что он всего лишь овладевает искусством политики.